Читаем Орленев полностью

вому впечатлению этот человек артистической складки, одетый по

художнической моде, но без франтовства, внушает доверие своей

уравновешенностью и мягкостью манер. Недаром фру Альвинг,

защищая сословие парижских художников и их нравственные на¬

чала, просит (в ремарке сказано: «вся сияя») пастора Мандерса

взглянуть па Освальда, который сохранил чистоту души и тела.

Освальда эта реплика коробит, и он устало говорит: «Да, да, ма¬

мочка, оставим это!» При всей чуткости фру Альвинг не улав¬

ливает горечи этих слов. На той начальной стадии действия

внутренняя жизнь Освальда скрыта от чужих взглядов, и от этого

постоянного напряжения он кажется рассеянным. Но это симп¬

том не столько его болезни, сколько сосредоточенности.

Трагедия Освальда заключается в том, что в его разрушаю¬

щемся теле мысль не только не гаснет, но даже обостряется, и

здесь, в доме матери, куда он приехал, чтобы пайти последний по¬

кой, он теряет последние иллюзии. Как цеплялся он за миф о ка¬

мергере Альвинге! Когда парижский врач сказал Освальду, что

его болезнь наследственная и что сыновья должны расплачи¬

ваться за грехи отцов, он выслушал эти слова с яростью, как не¬

достойную клевету. А в усадьбе фру Альвинг у него почему-то

кол вились сомнения. Даже нс сомнения, а недоумения. . . В этой

сцене Орленев отступает от Ибсена. В пьесе разговор о трубке,

курить которую старший Альвинг заставлял своего малолетнего

сына, закапчивается невинным вопросом: «Папа часто проделы¬

вал такие штуки?» Для Орленева этот вопрос не праздное любо¬

пытство. Я не хочу сказать, что он уже собирает улики против

почтенного камергера. Но что-то гложет сердце Освальда — есть

в их доме тайны, которые ему неизвестны.

Большое значение придавал Орленев разговору с пастором

в первом акте и внушал партнерам, что играть этого вероучителя

надо очень серьезно, без намека на тартюфство, пусть он лучше

кажется одержимым, чем мошенником. Ведь в их споре о пра¬

вильных и неправильных семьях, о диких и приличных браках

сталкиваются две морали — христианского смирения и аскетизма

и близкой к язычеству свободной стихии чувств,— и спор должен

идти на равных. Более того, встреча с пастором пугает Освальда —

как ему, человеку, обожествляющему природу и ее солнечные

краски, жить рядом с этим фанатиком и обскурантом. И внезапно,

на высокой ноте, их спор обрывается: «О! . . Так забрасывать

грязью ту прекрасную, светлую свободную жизнь!» Освальд горя¬

чится, теряет над собой контроль и уже не может скрыть своих

физических страданий. Он хватается за голову, тупая боль рас¬

ползается по телу, шея теряет подвижность, и когда он повора¬

чивается, то всем корпусом... Приступ длится недолго, считан¬

ные секунды, потом Освальд справится с собой и с прежней

учтивостью обратится к пастору — пусть он простит его несдер¬

жанность! Все пришло в норму, только зритель уже знает, что

этот изящный норвежец, почти всю жизнь проживший во Фран¬

ции, тяжело болен.

В конце первого акта Освальд появится еще раз. Дождь по¬

мешал его прогулке, и он возвращается домой по-прежнему уста¬

лый, с хмурой страдальческой улыбкой. В этот момент рядом

с ним оказывается Регина, и от ее вида и взгляда он сразу

меняется: вокруг все меркнет, остается она одна. Мы видим свет¬

ского, изысканно воспитанного человека, ослепленного инстинк¬

том, идущим откуда-то со дна сознания. Не помня себя, в исступ¬

лении он бросается к молодой красивой женщине, от неожидан¬

ности она пугается, будучи совсем не пугливой, и вскрикивает.

Через полуоткрытую дверь фру Альвинг с ужасом наблюдает эту

сцепу из соседней комнаты. Ужас тем более объяснимый, что од¬

нажды она наблюдала такую же сцену —отец Освальда так же

недвусмысленно выражал свои чувства матери Регины, горничной

в их доме. И вот прошлое повторяется, и в каком зловещем ва¬

рианте: ничего не подозревающий брат обольщает сестру! У Иб-

сепа в этом образе греха и его возвращения есть открытая и,

вероятно, слишком наглядная тенденция. Орленев принял его ус¬

ловия игры, и мемуаристы дружно пишут, что в описанной нами

сцене без слов всеми поступками Освальда управляла биология.

Тема наследственности, отцовской крови, оживающей в сы¬

новьях, не раз привлекала Орленева, вспомните Федора и Само¬

званца или родовые черты карамазовщины в его Митеньке. И од¬

нако в чувстве его Освальда к Регине помимо сладострастия была

еще жажда исцеления, это его последний шанс; может быть, сила

и молодость Регины сделают то, па что неспособна медицина,—