Читаем Орленев полностью

вал новой фетровой шляпой и весело кричал: «А знаете, никогда

я с таким комфортом не уезжал с гастролей» 25. Но при всем его

бескорыстии, при сатинском презрении к сытости как цели жизни

ему нужны были большие деньги хотя бы для того, чтобы ус¬

троить званый ужин на двадцать пять персон, или отправить не

очень хорошо ему знакомого чахоточного актера (в этом случае

вполне реального, а не мифического) в Башкирию на кумыс, или,

поссорившись с очередным импресарио, не дожидаясь срока

контракта, расплеваться с ним и выплатить полагающуюся не¬

устойку. Натура у него, как это часто бывает у людей беспечных,

была широкая, и, пойди он в МХТ, такой образ жизни стал бы

для него совершенно невозможным.

Помимо житейских были еще художественные, идейные об¬

стоятельства, побудившие его посвятить себя гастролерству: если

бы Орленев выбрал оседлость, разве ему были бы доступны его

дерзкие планы? Он мечтал сыграть Гамлета в мочаловской ма¬

нере, но по-современному, с поправкой на только-только начав¬

шийся двадцатый век; первая проба в «Гамлете» в Костроме

в 1900 году была только робкой разведкой. Он мечтал и о загра¬

ничных гастролях, чтобы ознакомить широкую публику в Европе

и. очень тогда далекой Америке с гением Достоевского — для на¬

чала в его скромной интерпретации, и с «Царем Федором», этой,

как ему казалось, единственной в мировом репертуаре трагедией

бессильного добра. Он, наконец, мечтал о труппе, составленной

из «безумцев и искателей», где нашлось бы и ему место, хотя

знал, что эта мечта самая несбыточная. Его грызли сомнения:

а не надежней ли отказаться от этих воздушных замков и найти

свое призвание, как равный среди равных, в труппе Художествен¬

ного театра, поразившей его сыгранностью и единомыслием? Но

он изменил бы своей романтической, с чрезвычайно развитым

чувством риска натуре, если бы поступил так. Ведь не пошла же

Комиссаржевская в МХТ! Он не думал сравнивать себя со Ста¬

ниславским, но ведь и Константин Сергеевич не пошел в Малый

театр, когда ему, любителю, сделали такое предложение, и пред¬

почел прочности устоев свободу действий.

Всю последующую актерскую жизнь Орленев отчаянно нуж¬

дался в умных советниках и, когда позже ставил «Гамлета», ни¬

чуть не смущаясь, едва ли не одновременно обращался за по¬

мощью к Плеханову и Суворину — об этом я уже писал и еще

напишу; его консультантами были и знаменитый Гарип-Михай-

ловский, и забытый теперь актер Мгебров, и однажды ему встре¬

тившийся режиссер Марджапов, и долго с ним друживший кри¬

тик Тальников, и многие, многие другие. Он жадно искал обще¬

ния с виднейшими людьми русского искусства своего времени и,

как мог, учился у них, но ему нужно было мудрое наставниче¬

ство, а не каждодневное руководство. Чтобы оценить истину по

достоинству, он сам должен был дойти до нее, добыть ее, он не

хотел, да и не мог бы, если бы захотел, ничего получить готовень¬

ким, из чужих рук, в отработанном виде. Не без горького юмора

Орленев говорил, что эта его черта — фамильная, наследственная.

Среди странностей его больного старшего брата Александра

была и такая: он не читал разрезанных книг (по условиям тог¬

дашней типографской техники при брошюровке отпечатанные

листы часто оставались неразрезанными и разрезать их полага¬

лось читателям), утверждая, что это читанное-перечитаииоо ему

ни к чему, ему нужно обязательно новое, а на книги с неразре¬

занными листами независимо от их содержания он «бросался

с жадностью». Точно так же его младший брат дорожил в искус¬

стве новизной и первооткрытиями. Аналогия несколько деликат¬

ная, но ведь ее авторство принадлежит самому Орленеву.

Было еще одно обстоятельство совершенно частного свойства,

но тоже немаловажное для его выбора в тот мартовский день

1901 года. Я имею в виду все крепнущее чувство Орленева к Алле

Назимовой, к этому времени ставшей его постоянной партнершей.

Через двадцать два года в большом письме к М. П. Лилиной, на¬

чатом на пароходе «Мажестик» и законченном в Нью-Йорке,

К. С. Станиславский, описывая свое первое посещение театра

в Америке (где шла программа Балиева) и встречи в антракте

со старыми русскими знакомыми, первой упоминает Назимову:

«постарела, но мила» 26. А тогда, в самом начале века, она была

молода и красива, и Орленев в затмении любви и шагу не делал

без ее согласия. Он не мог не задуматься над тем, возьмут ли ее

вместе с ним в Художественный театр, ведь после окончания

курса в Филармонии она уже там была на самых незаметных ро¬