Меня, было, спрашивали: сотворяется ли новая душа, когда мужское семя входит в женскую утробу? Или это бывает позднее? Или, может быть, души сотворены предвечно, и пребывают в прекрасном саду Небесного Отца, пока не пошлет он их на Землю, каждую в свой срок? Или вернее так: не Он посылает их, они отпадают от него, набухают плотью, обрастают кожей, рождаются в этот мир как в место испытания и наказания за то, что отпали. Разве не так? Вот и я вижу ныне души еще не рожденных…

Не знаю. Право, не знаю теперь ничего наверняка. Времени не осталось — точнее, его просто нет. Вечность на то и вечность, что в ней нет ни «прежде», ни «после». Души — от Отца и к Отцу. Это я знаю, а больше ничего.

— Так тебя перенести в сад, Ориген?

— Да. К Отцу.

Здесь и отец мой Леонид. Улыбается, спокойно ждет, как в детстве, когда я забоялся перепрыгнуть через широкий ров, а он стоял на том берегу и подбадривал меня: «Чего боишься? Упасть? Упадешь — так встанешь и попробуешь снова».

Я скоро, папа.

Мама держит его за руку, они вместе, такие разные и простые. К ним — не страшно. И рядом — неисчислимые, неузнанные, близкие и дальние.

Ну же: путем всея земли…

— Не повредил бы тебе дождь… Мы спросим лекаря.

— Не повредит, — улыбаюсь я, — это совсем ненадолго. Мне надо… только надо прорасти.

Я зерно, падшее в землю.

Мой рост едва начался.

Мой Сеятель Сам прошел этим путем и теперь мне не страшно.

Капли падают на лицо — капли зимнего дождя и слезы друзей.

Не плачьте, люди. Один мудрец сказал: когда рождается человек, все радуются, а когда умирают, все плачут. Вы всё перепутали, люди. Когда корабль отходит от берега, его ждут шторма и напасти, и надобно плакать о нем. Но подобает радоваться, когда он возвращается в гавань.

Я хочу им это сказать. Но уже не могу. Молчит даже боль.

Капли, капли на лице. Сон и морок. Александрия, Кесария, Москва.

Сон и морок, и мамина рука на горячем лбу, и отцовский поцелуй в сердце, и голос епископа, молитвенника и господина моего: «восстань, спящий, и осветит тебя Христос».

Я сейчас встану. Только еще минуточку. Сегодня мне не к первому уроку.

Я пробуждаюсь медленно, бережно, осторожно — не расплескать бы непутевую эту, испитую до донышка и все-таки прекрасную жизнь, донести бы ее к престолу Света, положить к Его стопам. Вот таланты Твои, я сделал с ними, что мог. Не суди строго.

Заклинаю вас сернами и ланями полевыми, не тревожьте моей души, доколе ей угодно. Искала она Возлюбленного своего, изранили ее стражники ночные.

Не торопите. Я пробуждаюсь. Я вхожу в Его сад.

Сентябрь и электрички

Денис проснулся в тот день еще затемно: словно струна какая-то оборвалась там, внутри сна совсем без Оригена, с какой-то милой чехардой вроде греческих глаголов, отплясывавших сиртаки вокруг Первого гуманитарного.

И, долеживая сладкие минуты, думал все-таки об Оригене. Кусочки посторонней жизни так и не сложились в стройный и строгий узор. Великий экзегет, тема для прошлой курсовой, да и для следующей, пожалуй, — да, но… к чему был тот разочарованный старик в чужом саду? Ине слишком ли это всё как-то… слезливо, что ли? Настоящая античность была другой: злой, молодой, кровавой. Только представить: не было в ней ни антисептиков, ни дезодорантов!

И тонким мышиным писком зудело в глубине: а ведь и ты будешь умирать. И ты будешь стариком, и может быть, разочарованным, усталым, проигравшим. И как знать, для Оригена войти в чужой сон — не последняя ли попытка послать крик о себе? Сказать: я не полка в библиотеке, я был живой, я страдал, я жил.

Но он-то, Денис, он на верных рельсах, он никуда не свернет. Будут ошибки, но не будет сосущей пустоты, не будет напрасно прожитых лет. Он сделал верный, церковный выбор. Это Ориген из его снов — он ведь и вправду себя оскопил, пусть не тело, а душу. Или тогда, у окна, с ножом в руках — горячий, влажный, молодой — или позже, или раньше. Неважно: запретил себе выбирать, позволил обстоятельствам тащить себя по жизни, а потом лишь рыдал: не сбылось, не вышло, не поняли…

Задавил эту вспышку непрошенной злости: сегодня ведь воскресенье и надо — именно надо! — отправиться в тот гулкий и полуразрушенный храм недалеко от Сокольников, куда батюшка Арсений был назначен настоятелем. Службы там возобновились только этим летом. И раз уж встал так не вовремя, и сна ни в одном глазу — есть время спокойно почистить зубы (только воды не глотать, он ведь сегодня будет причащаться, если батюшка благословит), прочитать, не торопясь, последование к причащению, одеться, собраться, доехать на метро, успеть подойти на исповедь перед литургией — встал он так рано, что окажется там одним из самых первых.