Читаем Ордер на убийство полностью

Один из стражников положил руки на рычаг, торчавший из деревянной коробки, и священнослужитель в золотом спросил:

— Вы были другом Миида Светлокожего?

— Нет, — ответил Ганиль.

И он отвечал “нет” на каждый из вопросов даже после того, как перестал слышать голос священнослужителя; все говорил и говорил “нет” и под конец уже не мог отличить собственного голоса от эха, хлопками отлетающего от стен двора: “Нет, нет, нет, нет!”

Свет вспыхивал и гас, холодный дождь каплями падал на лицо и переставал, и кто-то снова и снова подхватывал его, не давая упасть. От его серого плаща дурно пахло — от боли Га-ниля вырвало. Он подумал об этом, и его вырвало опять.

— Ну-ну, теперь уже все, — прошептал ему на ухо один из стражников.

Вокруг по-прежнему неподвижные белые и желтые ряды, такие же каменные у всех лица, глаза смотрят так же пристально, но уже не на него.

— Еретик, ты знаешь этого человека?

— Мы работали вместе с ним в Мастерской.

— Ты говорил с ним о ведовстве?

— Да.

— Ты учил его ведовству?

— Нет. Я пытался его учить, — голос звучал очень тихо и немного срывался; даже в окружающем безмолвии, где сейчас был слышен только шепот дождя, разобрать слова Миида было почти невозможно. — Он был слишком глуп. Он не смел и не мог учиться. Из него выйдет прекрасный Главный Мастер.

Холодные голубые глаза смотрели прямо на Ганиля, и в них не было ни мольбы, ни жалости.

Священнослужитель в золотом повернулся к бело-желтым рядам:

— Против подозреваемого Ганиля улик нет. Можете идти, подозреваемый. Вы должны явиться сюда завтра в полдень, дабы стать свидетелем торжества правосудия. Ваше отсутствие будет сочтено признанием собственной вины.

Смысл этих слов дошел до Ганиля, когда стражники уже вывели его со двора. Оставили его они снаружи у одного из боковых входов в Коллегию; дверь за спиной закрылась, громко лязгнул засов. Он постоял немного, потом опустился, почти упал на землю, прижимая к себе под плащом почерневшую, в запекшейся крови руку. Вокруг тихо бормотал дождь. Не было видно ни души. Только когда наступили сумерки, он поднялся, шатаясь, на ноги и поплелся через весь город к дому Йина.

В полумраке возле входной двери шевельнувшаяся тень окликнула его:

— Ганиль!

Он замер.

— Мне все равно, что тебя подозревают — пусть! Пойдем к нам домой. Отец снова примет тебя в Мастерскую, я попрошу — и примет.

Ганиль молчал.

— Пойдем со мной! Я ждала тебя здесь, я знала, что ты придешь сюда — я ходила сюда за тобой и раньше.

Она засмеялась, но ее деланно веселый смех почти сразу оборвался.

— Дай мне пройти, Лани.

— Не дам. Зачем ты ходишь в дом старого Йина? Кто здесь живет? Кто она? Пойдем со мной, ведь другого тебе не остается — отец не возьмет подозреваемого назад в Мастерскую, если только я не…

Не дослушав, Ганиль проскользнул в дверь и плотно закрыл ее за собой. Внутри было темно, царила мертвая тишина. Значит, всех Догадчиков взяли, их всех будут допрашивать и пытать, а потом убьют.

— Кто там?

Наверху, на площадке, стоял Йин, волосы его ярко белели в свете лампы. Он спустился к Ганилю и помог ему подняться. Ганиль торопливо заговорил:

— Меня выследили, девушка из Мастерской, дочь Ли — если она ему скажет, он сразу вспомнит тебя, пошлет стражников…

— Я услал всех отсюда три дня назад.

Ганиль остановился, пожирая глазами спокойное морщинистое лицо, потом как-то по-детски сказал:

— Смотри, — и протянул Йину свою правую руку, — смотри — как твоя.

— Да. Пойдем, Ганиль, тебе лучше сесть.

— Они приговорили его. Не меня — меня они отпустили. Он сказал, что я глуп и ничему не мог научиться. Сказал это, чтобы спасти меня…

— И твою математику. Иди сюда, сядь.

Ганиль овладел собой и сел. Йин уложил его, обмыл, как мог, и забинтовал ему руку. Потом, сев между ним и камином, где жарко пылали дрова, Йин вздохнул; воздух выходил из его груди с громким свистом.

— Что же, — сказал он, — теперь и ты стал подозреваемым в ереси. А я считаюсь таковым вот уже двадцать лет. К этому привыкаешь… О наших друзьях не тревожься. Но если девушка скажет Ли и твое имя окажется связанным с моим… Лучше нам уйти из Идана. Не вместе. И сегодня же вечером.

Ганиль молчал. Уход из Мастерской без разрешения Главного означал отлучение, потерю звания Мастера. Он не сможет больше заниматься делом, которое знает. Куда ему деться с его искалеченной рукой, куда идти? Он еще ни разу в жизни не покидал стен Идана.

Казалось, тишина в доме становится гуще и плотней. Он все время прислушивался: не раздается ли снаружи топот стражников, которые снова идут за ним? Надо уходить, спасаться, сегодня же вечером — пока не поздно…

— Не могу, — сказал он резко. — Я должен… должен быть в Коллегии завтра в полдень.

Йин сразу понял. Снова вокруг сомкнулось молчание. Когда наконец старик заговорил, голос его звучал сухо и устало: