— И совершенно правильно, что не стали раздувать дело с убийством э-э-э… Карпена. В конце концов мы не полиция, а страховая фирма. Репутация клиентуры — прежде всего. Вполне достаточно было взять с него формальный отказ от выплаты пенсионного фонда. Прекрасная идея… Но что могло вас задержать на десять дней в Атроник-Сити?

Я откинулся в кресле.

— Решил устроить себе маленькие каникулы.

Я стряхнул пепел в направлении гендерсоновской пепельницы, и часть его достигла цели.

— Каникулы? — Брови директора взлетели вверх. — Насколько мне помнится, вы брали отпуск всего полгода назад.

В голосе его был лед. Целые айсберги.

— Верно, — согласился я. — Но трагедия в космосе не становится меньшей от того, что там все в десять раз легче… Не по мне эта чертова работа. Не могу больше мытарить этих парней там, наверху, из-за нескольких тысяч паршивых дублезов.

Гендерсон заморгал чаще обычного.

— Джед, что с вами? Вы нездоровы?

— Совершенно здоров. Я чувствую себя лучше обычного… Я приготовил по дороге сюда маленькую речь, но сейчас раздумал произносить ее. Знаете, почему я не сдал того парня полиции? Вовсе не потому, что думал о репутации вашей компании. Я это сделал из-за остальных парней, “нестрахуемых”. Они работают в одиночку. И если находят настоящего компаньона, то для того, чтобы верить ему. Чтобы стать ему братом — простите за высокопарность, мистер Гендерсон. Вскройся эта история с Карпеном — и они потеряют всякую веру в человека. Понимаете ли вы это?

— Действительно, Стентон, вам следует хорошо отдохнуть, — заключил Гендерсон, собирая бумаги.

Урсула Ле Гуин

МАСТЕРА

Нагой, он стоял один во тьме и обеими руками держал над головой горящий факел, от которого густыми клубами валил дым. В красном свете факела землю под ногами было видно всего на несколько шагов вперед; дальше простирался мрак. Время от времени налетал порыв ветра; вдруг становился виден (или это только ему мерещилось?) блеск чьих-то глаз, слышалось подобное далекому грому бормотание: “Держи его выше!” Он тянул факел выше, хотя руки дрожали и факел в них дрожал тоже. Бормочущая тьма, обступив его, закрывала все пути к бегству.

Красное пламя заплясало ярче, ветер посвежел. Онемевшие руки дрожали сильней, факел клонило то в одну, то в другую сторону; по лицу стекал липкий пот; уши уже почти не воспринимали тихого, но все заполняющего рокота: “Выше, выше держи!”… Время остановилось, но рокот разрастался, вот он уже стал воем, но почему-то (и это было страшно) в круге света по-прежнему никто не появлялся.

— Теперь иди! — бурей провыл могучий голос. — Иди вперед!

Не опуская факела, он шагнул. Земли под ногой не оказалось. С воплем о помощи он провалился во тьму и гул. Впереди не было ничего, только языки пламени метнулись к глазам — падая, он не выпустил из рук факела.

Время… время, и свет, и боль — все началось снова. Он стоял на четвереньках в канаве, в грязи. Лицо саднило, а глаза, хотя было светло, видели все как сквозь пелену тумана. Он оторвал взгляд от своей запятнанной грязью наготы и обратил его к стоящей над ним светлой, но неясной фигуре. Казалось, что свет исходит и от ее белых волос, и от складок белого плаща. Глаза смотрели на Ганиля, слышался голос:

— Ты лежишь в Могиле. Ты лежишь в Могиле Знания. Там же, под пеплом от Адского Огня, лежат и больше не поднимутся никогда твои предки.

Голос стал тверже:

— Встань, падший Человек!

Ганиль, пошатываясь, встал на ноги. Белая фигура продолжала, показывая на факел:

— Это Свет Человеческого Разума. Это он привел тебя в Могилу. Брось его.

Оказывается, рука его до сих пор сжимает облепленную грязью обуглившуюся палку; он разжал руку.

— Теперь, восстав из мрака, — торжественно и ликующе почти пропела лучезарная фигура, — иди в Свет Обычного Дня!

К Ганилю, чтобы поддержать, потянулось множество рук. Рядом уже стояли тазы с теплой водой, кто-то мыл его жесткими губками; потом его вытерли досуха. И вот он стоит чистый, и ему очень тепло в сером плаще, заботливо накинутом на плечи, а вокруг, в большом светлом зале, повсюду слышатся веселый говор и смех. Какой-то лысый человек хлопнул его по плечу:

— Пошли, пора давать Клятву.

— Все… все ли я сделал правильно?

— Все! Только слишком долго держал над головой этот дурацкий факел. Мы уже думали, что нам весь день придется рычать в темноте. Идем.

С высокого с белыми балками потолка до черного пола (футов на тридцать) ниспадал сверкающий белизной занавес, к нему и повели Ганиля.

— Завеса Тайны, — совсем буднично пояснил ему кто-то.

Говор и смех оборвались; теперь все молча и неподвижно стояли вокруг него. В этом безмолвии белый занавес раздвинулся. По-прежнему, как сквозь туман, Ганиль увидел высокий алтарь, длинный стол, старика в белом облачении.

— Поклянешься ли ты вместе с нами нашей Клятвой?

Кто-то, слегка толкнув Ганиля, подсказал ему шепотом: “Поклянусь”.

— Поклянусь, — запинаясь, проговорил Ганиль.