Читаем Орден Казановы полностью

Итак, разгневанная коварством своего подданного императрица приказала схватить молившего о пощаде Сеньку, после чего взяла на себя миссию искупления его вины перед итальянским путешественником для чего решила сделать ему и его невесте свадебный подарок. Стоя у самой рампы, «Екатерина Великая» приказала слуге принести «ту самую драгоценность из моей коллекции». Проворный слуга быстро обернулся, почтительно преподнеся императрице небольшой футляр синего бархата. Императрица передала его Кавальканти, а восхищенный итальянец упал перед ней на колени и восторженно поцеловал милостиво протянутую руку.

Далее, по замыслу режиссёра Трапезникова, следовал такой эпизод: Кавальканти вставал, подходил к невесте и, достав из футляра драгоценность, показывал её всем присутствующим — причём не только на сцене, но и в зрительном зале. При этом основной свет рампы на минуту угасал, зато драгоценность в руках итальянца освещалась ярким лучом специально направленного на неё прожектора, вызывая всеобщий вздох восхищения, за которым должны были последовать аплодисменты.

Однако случилось нечто такое, что вызвало замешательство даже у видавшего виды суфлёра. Когда Кавальканти приблизился к Наталье-Елене, чтобы порадовать её видом подарка, футляр оказался совершенно пуст! Игравший эту роль итальянский коммерсант был явно не готов к сценическим интригам русского любительского театра, а потому явил собой преглупую фигуру — с открытым ртом, выпученными от изумления глазами и бессмысленно воздетой вверх рукой, в которой находился бархатный футляр, пустота которого оказалась особенно наглядна в свете одинокого луча прожектора. После минуты всеобщего оцепенения, первым опомнились зрители — и по залу прокатились лёгкие смешки, которые, постепенно набирая силу, грозили превратиться в гомерический хохот.

Но именно в этот момент всеобщее внимание переключилось на Николишина, который повёл себя весьма агрессивно. Он принялся вырываться из рук державших его «гвардейцев» и, отчаянно кивая головой в сторону Кутайсова, одетого в роскошный камзол красного сукна, завопил:

— Брошь, у него, это он украл, обыщите!

Подобной сцены не было ни у автора пьесы, ни на генеральной репетиции, однако итальянский коммерсант отреагировал на удивление проворно. Бросив футляр, он подскочил к Кутайсову и, прежде чем тот успел что-либо сделать, запустил обе руки в накладные карманы его камзола.

— Ты что делаешь, кретин? — униженно прошипел журналист, он же «гость на балу», отталкивая от себя итальянца.

В это самое время стоявший за кулисами Трапезников, окончательно перестав понимать происходящую на сцене отсебятину, в отчаянии принялся рвать на себе и без того редкие волосы, приговаривая:

— Провал, позор, что они себе позволяют!

Получив сильный тычок от Кутайсова и отлетев в сторону, итальянец тем не менее торжественно воздел правую руку вверх и, от волнения перейдя на родной язык, возопил:

— Eccola![38]

Денис Васильевич, сидевший рядом с Гурским на первом ряду, охнул от неожиданности:

— Это же та самая брошь, Макар Александрович, о которой я вам рассказывал!

— Вы уверены? — коротко осведомился следователь, но получить ответа так и не успел, поскольку на сцене стало твориться нечто совсем уж невообразимое.

Разозлённым, покрасневший, униженный на глазах у Ольги Кутайсов по-видимому что-то понял, поскольку вдруг бросился через всю сцену навстречу Николишину, едва не сбив при этом стоявшую у него на пути «императрицу», которая совсем не по-царски ойкнула и оступилась.

— Мерзавец, это ты мне её подложил! — закричал он, отвешивая Семёну звонкую оплеуху, от которой тот не смог защититься, поскольку обе его руки прочно держали «гвардейцы». После второй пощёчины Николишин проявил недюжинную силу и сноровку — резко нырнув вниз, он сумел разом вырваться из объятий стражников и так стремительно бросился на соперника, что оба тут же покатились по сцене под треск сценических костюмов и разлетающихся во все стороны париков.

И только теперь опомнившийся режиссёр, разом оттеснив служителя сцены, столь судорожно рванул верёвку, что обрушил занавес чуть ли не на головы зазевавшимся артистам. Тем из них, кто находился ближе к рампе, а потому оказался снаружи упавшего занавеса, пришлось вытерпеть дополнительное унижение, покидая сцену и прячась за кулисами под сочувственно-насмешливыми взглядами, а то и свистом развеселившейся от неожиданно разразившегося скандала публики.

— Занятная получилась концовка, — покачал головой Гурский, прислушиваясь к доносившимся из-за занавеса воплям и ругани. — Ну-с, пойдём за кулисы разбираться.

— Вы думаете, что уже всё? — спросил Винокуров, с сожалением расправляя огромный букет цветов, который он намеревался вручить жене во время последнего поклона. Второй букет лежал на соседнем кресле и предназначался Ольге.

— Полагаю, да, — коротко кивнул Макар Александрович и оказался прав. Ни спектакль доигрывать не стали, ни на поклон никто не вышел...