Не знаю. Но вряд ли. Ведь его причина душа человеческая. Не думаю, чтобы в русских душах пропала потребность подчиняться одному обожаемому. Она, эта потребность, образовалась в течение веков и, может быть, веками будет изживаться.

Самодержавие сейчас существует потенциально. Оно таится в руках того или тех, кто после 25-летнего идолопоклонства заставили народ в пять лет забыть совершенно о предмете своего обожания. Оно, это скрытое самодержавие, понимает, что русская душа не терпит, пустоты, что она должна кого-то обожать. И потому народу указали, перед кем надо преклоняться…

— Ленин!

Пока обстоятельства не потребуют живого самодержавца, хорошо обеднять души человеческие в культе мертвого. Это правильно. Ленин своим загробным авторитетом оправдывает и осеняет дела живых.

Но если обстоятельства изменятся, появится, надо думать, самодержавец живой! В культе Ленина не найдешь ответа на некоторые, самые животрепещущие вопросы. Мертвый не может объявить, а тем более вести войну.

А ведь мы живем до сих пор "на грани войны".

По всем этим вышеизложенным причинам и обстоятельствам я думаю, что славянофилы были правы, когда вторым членом своего символа веры они обозначили самодержавие, точнее было бы сказать единодержавие, как говорил знаменитый историк Ключевский. Он думал так: единодержавие было бы наилучшей формой правления, если бы не случайности рождения.

Этим он хотел сказать, что наследственное единодержавие наталкивается на подводный камень, когда на престол вступает неспособный правитель только потому, что он сын своего отца.

Но в наше время самодержавцы всходят на незримый свой престол не в силу рождения, а в силу своих личных качеств. Они, так сказать, сами зарабатывают свою невидимую корону. Поэтому для наших дней "если бы" Ключевского отпадает.

СУДИЛИЩЕ

"Пиковая Дама". Пушкин. Чайковский

Мне кажется, что я могу приступить к моей последней "встрече" с Лениным.

Она происходит сейчас. И это роковая встреча. Роковая для меня. Я чувствую: или мы как-то сговоримся…

Сговориться! Сговориться с покойным?

Для меня загробная жизнь — реальность. Ленин жив. И я иногда вижу его во сне.

На такое заявление кто улыбнется, кто рассердится. Но я не могу изменить совершенно реального факта: я вижу иногда Ленина во сне. Это так же верно, как то, что я никогда не видел его наяву.

И мне надо с ним сговориться. Не для него, а для себя. Он великий человек, а я ничто в смысле следа, который я оставлю в этом мире. Но в смысле естественных прав человека мы равны. К естественным правам человека я отношу и право на чистую совесть, право ощущать себя неправым.

После Бога самая великая сущность существования — это диавол. Желательно было бы оказать справедливость и тому, кто был денницей, то есть первым архангелом, а потом стал бесом. Но невозможно, на мой взгляд, будучи человеком, судить о делах ангельских, хотя это делали Байрон и Лермонтов.

Но я поставлен своею совестью в такое положение, что мне необходимо дать самому себе отчет, как я отношусь к Ленину, которого одни считают величайшим из людей, а другие называют антихристом, то есть сатаной.

Последний сон, который я видел о Ленине, был несколько месяцев тому назад, если не год. Он был такого содержания, что потребность определить свое отношение к Ленину стала неотступной. Этот сон можно считать вещим, пророческим, так как он сейчас сбывается. Короткий был это сон, но многозначительный.

Где-то, в незнакомом мне помещении, но слегка напоминавшем залу суда, где меня самого судили в Киеве, должен был состояться новый суд. На трибуне уже сидел судья. Справа от него на кафедре стоял прокурор, обвинитель. Но слева, где место защитника, было пусто. В местах для публики, кроме меня, не было никого.

Вдруг в залу вошел Ленин. Он прямо подошел ко мне. Сказал:

— Не хотите ли быть моим защитником?

Я понял, что здесь будут судить именно его, Ленина. Я посмотрел на пустое место слева от судьи. И понял, что у Ленина нет защитника. И ощутил, что так нельзя. Невозможно судить человека, у которого нет защитника. А сам он не мог, то есть не должен был защищаться, ведь никто не судья в своем деле. И я без колебания ответил:

— Хочу.

Если бы я принадлежал к благородному сословию поэтов, о которых Пушкин сказал:

то здесь сфальшивил бы. Я изложил бы дальнейшее, как продолжение моего сна; так было бы эффектнее. Но в таком деле, как настоящее, когда человек обыскивает самые затаенные уголки своей совести, не должно быть никакой подрисовки. Поэтому я должен честно сказать, что после того, как я сказал Ленину "хочу", я проснулся. Несносное свойство снов (моих), иногда обещающих много, что они почти всегда прерываются на самом интересном месте.