Читаем Оправдание Острова полностью

И весь вечер записавшиеся сидели и читали те книги, которые им достались, многие же, не имея привычки к чтению, шевелили губами. А некоторые водили пальцем по строкам, поскольку читать совсем не умели. Они шли строка за строкой и улыбались, радуясь своей причастности к книгам, и обливались слезами, сожалея о своей безграмотности, и в тот вечер дали себе клятву выучиться читать.

Самым почтенным гражданам Города была предоставлена возможность увозить книги домой, но они ею не пользовались, ибо кто бы их там видел читающими? Им, как и всем, нравилась просвещенная тишина Библиотеки, шелест перелистываемых страниц и запах старых фолиантов. Со временем читатели стали выбирать себе книги по склонностям сердец своих, но книг всё равно не хватало. И книги продолжали закупать на Большой земле, и это было первым признаком стремления островитян к всеобщей грамотности.

В лето девятое княжения благочестивой Ксении в Городе был пущен трамвай. Перед этим в течение года на улицах укладывались чугунные рельсы и натягивались электрические провода. Трамвай также привезли с Большой земли, поскольку ничего такого на Острове не производили. Куплено было семь вагонов по числу свободных искусств, и местом отправления их назначили площадь перед Библиотекой, и такая отправная точка обещала многое.

Все семь вагонов были разных цветов, и отправлялись они в очередности цветов радуги. Конечной их остановкой были городские ворота, которые давно уже не запирались, потому что находились теперь едва ли не в центре Города, а примыкавшие к ним стены столь обветшали, что их в конце концов разобрали. На всех вагонах имелась педаль для звонка, и трамваи беспрерывно звонили. Так происходило до тех пор, пока всякий житель Города не обрел возможность дать хотя бы один звонок.

Многие любили ездить на крыше трамвая, иначе говоря, на империале. Высота и свежий воздух кружили им головы, а возможность заглянуть в окна второго этажа лишь увеличивала их страсть к подобной езде. Лавки империала стояли вдоль вагона, и ездившие там сидели спиной друг к другу. Естественным видом, открывавшимся перед сидевшими, были как раз окна. Со временем, однако, любопытство к окнам второго этажа иссякло, ибо существовал еще первый этаж, в окна которого можно было заглядывать, не взбираясь на империал.

Иные отправлялись теперь на место службы на трамвае, и выходить из дому им приходилось гораздо раньше, ведь путь трамвая пролегал не обязательно вблизи места их службы. Проехав до конечной остановки, они выходили из трамвая, ловили извозчика или просто шли пешком туда, где им надлежало начинать их рабочий день.

Непонимание того, как двигалось это сооружение, рождало в жителях особое к нему уважение. Оно усугублялось тем, что трамвай не имел возможности свернуть туда, где не лежали его рельсы.

Эта невозможность свернуть напоминала островитянам знаменитый рассказ о Китоврасе, способном двигаться только прямо. Всякий в Городе знал, что когда Китовраса вели через Иерусалим к Соломону, на его пути приходилось сносить дома: так прям был путь Китовраса, и так невозможен был для него поворот. Когда же понадобилось снести дом бедной вдовы, она обратилась к Китоврасу со слезами, прося обойти ее дом. И Китоврас сжалился над ней и обошел ее дом ценой сломанного своего ребра.

Достоин почтения тот, кто не сворачивает со своего пути, но его заслуги меркнут в сравнении с тем, кто идет на жертву ради ближнего. Эта трагическая, но светлая история легла отблеском на трамвайные вагоны, и их движение по Городу напоминало всем об истинной доблести и милости одновременно.

В эти годы демонстрации почти прекратились, и не слышно было больше взрывов, и долгожданный мир объял весь Город и Остров. Библиотека и трамвай настолько полюбились островитянам, что борьба за новую жизнь представилась им менее увлекательной, нежели шелест читаемых книг и звон трамвая.

Самодвижущийся вагон еще долгое время вызывал восхищение и непонимание. Можно было бы вспомнить, что поезд также перемещался самодвижением, но он был большим, его тянул паровоз, и это почему-то будоражило воображение в гораздо меньшей степени. Трамвай был одинок. Вся его сила, казалось, заключалась лишь в нем самом: он не разводил пара, а электрические провода, от которых он получал свои жизненные токи, были чем-то таинственным и совсем уж необъяснимым.

Мечтая постичь тайну этой удивительной машины, многие ходили в Библиотеку. Так трамвай и Библиотека стали чем-то неразрывно связанным, единым путем в светлое будущее, гораздо более почтенным и спокойным, чем тот путь, который предлагался борцами за новую жизнь. О них стали забывать, ведь Касьян и его соратники ничего подобного предложить не могли.