Читаем Опойца и сушь полностью

Истимира разобрал смех. Бедовый приятель, разделивший с ним одно детство, порой напоминал ломоть хлеба. Только упавший. Вроде и для утоления голода годится, а подобрать всё равно никто не спешит.

– Надолго ли тебя хватит? Я вот как с Любомилой перед Богом предстал, так и беды не знаю. Ухожен. Сыт. Обстиран. Суженая потому что, смекаешь?

Губы Лесьяра сами собой фыркнули, выдав не лучшее из чувств – презрение. Он смутился и приложился к баклаге с медовухой. Пары, поднятые на корице и мускатном орехе, шибанули в нос. Последовало еще одно фырканье. На этот раз по делу.

Истимир, озадаченный поведением приятеля, достал из котомки два вареных яичка, нарезанное сало в промасленной бумаге да пирог с груздями и брусникой. В который раз задался вопросом, что же такого в жизни ветреного бондаря могло приключиться. Желая сгладить неловкость, Лесьяр протянул косцу баклагу с медовухой. Через дюжину глотков ухаб, едва не разваливший беседу, остался далеко позади. Они неспешно перекусили и, подгоняемые ворвавшимся ветерком, отправились дальше.

Отмахав по лесу еще полверсты, Истимир и Лесьяр выбрели на северные луга, тянувшиеся по обе руки к сплюснутым от жара полоскам деревьев. Некогда сочные и ранимые травы и цветы задыхались под гнетом солнца. Краски, дарованные природой, поблекли. Васильки, ромашки и маргаритки теперь годились разве что на венки мертвецам.

За лугами показался подлесок с Коростным перекрестком.

Лопата уже порядком натерла плечо Лесьяру, и он поблагодарил Бога, завидев впереди чащу, раздвинутую подлеском. Приятели с облегчением ступили на перекрестье двух грунтовых дорог. Огляделись. Та же земля. Те же кустарники и травы на обочине. То же неугомонное солнце, что, казалось, поджаривало плоть прямо на костях.

– И чего Третьяк тревогу бил? – Истимир обозрел перекресток блуждающим взглядом. С таким же успехом они могли торчать и в любой другой глуши Пензенской губернии. – Ничего особенного.

– И никаких берез, – добавил Лесьяр сумрачным голосом.

Обочины перекрестка изобиловали разнообразными кустами, зарослями поникшей лещины и травянистыми проплешинами, но березами и не пахло. Совсем.

– Может, не то место? – Лесьяру совсем не хотелось тащиться назад, чтобы взглянуть в бесстыжие глаза старосты и спросить, какой, черт возьми, перекресток тот имел в виду.

Истимир показал на дорожный столб, отмечавший, что Моравский тракт находится в двух верстах к востоку:

– Вроде бы то. Староста среди прочего упоминал столб.

– Голову ему напекло. Он бы тебе и не такое ляпнул. Где копать-то будем?

Вопрос стоил двух хороших курочек, и Истимир задумался. И правда: где копать, если основной ориентир сгинул? Он даже пожалел, что они не взяли у Позвизда лошадей с плугом. С ними бы они враз всё перепахали.

– Может, попробуем там, где растительности поменьше? Земля-то вспучена была, когда в нее труп хоронили. Вдруг природа могилу плохо заживила?

– Ну, можно и с этого начать.

Обочина, бедная на растительность, даже на чахлые пучки травы, обнаружилась на противоположной стороне от дорожного столба. Поплевав на руки, приятели приступили к работе. Лопаты с тихим шелестом вошли в сухую землю.

Косоворотки с орнаментом на рукавах и воротничках сейчас же прилипли к спинам второй кожей. Лесьяр чертыхнулся и оголился по пояс. Не став спорить с жарой, Истимир последовал примеру приятеля. Рубашки упали на котомки и моток веревки. На взмыленные торсы приятелей полетела земляная пыль, подолгу замирая перед этим в горячем воздухе.

Спустя какое-то время, когда тени подлеска сдвинулись на два пальца, стало ясно, что раскопки проходят не в том месте. Опойца не спешил себя обнаруживать.

– Чертов Третьяк! – Лесьяр, перепачканный и грязный, выбрался из ямы, которая доходила ему уже до колен. Спина чесалась от солнечных гребней. – Неужели так сложно запомнить, куда запрятал труп?! Я вот всегда помню, куда что кладу.

– Так, может, и не он душегубством занимался, а его дружки. – Истимир оперся на черенок лопаты. Его русые волосы, напитанные телесной солью, напоминали чумазые сосульки. – Господи, мы здесь и до звезд не управимся. – Его неожиданно осенило. – А вдруг надо навыворот? Ну, рыть не там, где пусто, а там, где густо. Разве мертвецы не питают собой землю?

Словно очарованные, они уставились на роскошный куст волчьей ягоды, произраставший в северо-западном углу перекрестка. Несмотря на зверскую жару, ягоды казались свежими и полными сока. Аппетитными. Если, конечно, аппетит вызван желанием прикорнуть в гробу.

Лопата свистнула и под корень срыла кустарник. В воздухе расплылся сладкий запах, отдававший псиной. Истимир поддал ногой волчеягодник, и Лесьяр оттащил отраву подальше. Вновь взбугрились мышцы под загаром цвета красной охры. Вспорхнули и упали первые комья земли.

Когда всё стало казаться бесконечной пыткой – и солнце, и лопаты, и пот, – раздался звук. Тот самый, от которого стынет кровь, а жизнь начинает ощущаться крупинкой, что вот-вот угодит в мельничные жернова.

Режущая кромка лопаты, в очередной раз воткнувшись в землю, породила хруст.