Эверт Лундстрём, Ларс Хесслинд

Операция «Отче наш»

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Победа в Кубке «Америки» – личный вызов для каждого, кто интересуется парусными гонками.

1

Я крепко нажал стальной пластинкой гардамана на ушко трехгранной иглы. Она медленно одолела сопротивление двойного слоя дакронового полотнища. Еще два стежка, и кренгельс будет надежно заделан латунным кольцом.

Генуэзский стаксель занимал почти весь пол мастерской. Я подтянул фаловый угол к плате швейной машины.

Игла принялась рисовать аккуратный зигзаг вдоль шкаторины. Парус волнами проходил через машину.

Закончив утренний урок, я поднялся на второй этаж и поставил чайник на плиту. На часах – десять. На календаре – 26 марта.

Можно перекурить. Я вытащил смятую пачку из нагрудного кармана рубашки. Пусто. В спальне у меня лежал нетронутый блок.

Незастеленная кровать напомнила, что следует прибраться до прихода Моники.

Я сделал два глубоких вдоха. В легкие хлынул свежий весенний воздух. Свет и тени резко контрастировали. Утро прочно воцарилось в гавани Гётеборгского королевского общества парусного спорта и на холмах Лонгедрага. Чистое, как «Смирновская».

Солнечный свет выбелил японские соломенные обои по бокам зеркала. Я остановился перед ним. Увиденное чем-то было схоже с неубранной постелью.

Возраст – тридцать пять. Две глубоких залысины. Мышиного цвета волосы с светлыми прядями. Растущее число морщин на лбу. Глубокая складка между густыми бровями над серыми глазами. Часть лица скрыта косматой каштановой бородой. Кожа на скулах и лбу загорелая и обветренная. Крепкие белые зубы во рту, одинаково склонном к смеху и брани. Рост высокий, жилистое тело. Плечи широкие. Торчащие из подвернутых манжетов руки – мускулистые и волосатые. Загрубевшие кисти. На пальцах правой не хватает одного сустава. Срезан шкотовой лебедкой. Ладони жесткие от мозолей, натертых шкотами и фалами. 182-сантиметровая фигура облачена выше пояса в бежевую рубашку не первой чистоты, с двумя нагрудными кармашками и с погончиками.

Я повернул ручку на электроплите на цифру «1».

Лестница между этажами скрипела, как всегда весной. Словно зима упиралась, не желая выходить из старой древесины.

Деревянные башмаки ждали меня внизу. Я обулся и вышел, чтобы встретить почтальона Ульссона.

Еще сухие по-зимнему кустики малины вдоль дорожки играли, как на арфе, на спицах велосипеда. То один, то другой прутик хлестали серые форменные брюки Ульссона. Металлическая пряжка пустила солнечный зайчик.

– Доброе утро, Ульссон, – или пора уже говорить «добрый день»?

– Привел бы в порядок дорожку. В этой глине недолго и завязнуть.

Уныло пожав своими почтальонскими плечами, Ульссон с маху опустил на мою ладонь три письма. Я проводил взглядом его удаляющуюся спину. Наклонясь над рулем, он продолжал свой путь, отягощенный вечными проблемами местного Дорожного управления.

Я бросил несколько ложек заварки в чайник из псевдокитайского фарфора, купленный в 1969 году в Китайгороде в Сан-Франциско. Налил кипятку и выключил плиту. Ноздри защекотал запах смоленого каната. «Лапсан Сучон» – самый подходящий сорт для моряка.

Содержание двух писем я угадал по конвертам: в одном – очередной счет от такелажной мастерской, в другом, без сомнения, – напоминание агента, в прошлом сезоне поставившего мне парусину, что надлежит незамедлительно уплатить шестьдесят две тысячи крон, иначе дело будет передано в нотариальную контору. Этот долг кошмаром преследовал меня последние полгода. Я не стал вскрывать эти письма.

Третий конверт мне ничего не сказал. Роскошное изделие с водяным знаком. В нижнем левом углу тонкие выпуклые цветные буквы извещали, что отправитель – адвокатская фирма Марк и Леффлер.

Письма от адвокатов всегда внушали мне неприязнь.

Я вскрыл конверт ножом для резки хлеба. Извлек из него фирменный бланк с вычурно обрезанными краями.

Мы были бы Вам чрезвычайно признательны, если Вы сочтете возможным посетить нашу контору по указанному выше адресу в пятницу, 2 апреля, в 11.00, для обсуждения выгодного для Вас интересного проекта.

Просьба сообщить нашему секретарю, фрекен Кассель, сможете ли Вы прибыть; тел. 98 60 32, доб. 21.

С совершенным почтением».

Завершали послание две неразборчивых подписи лиловыми чернилами. А также постскриптум: