Они заполнили обычные анкеты и получили ключи от комнат — с большими грушами из слоновой кости, на которых были написаны номера.

— Корпус «би», — сказал портье-южанин.

Юноши в красных фесках взяли из багажника их чемоданы и пошли вперед, указывая дорогу. В темных аллеях было прохладно, порывами налетал ветерок, и листья громко шелестели. Пахло цветами — пряной свежестью, запахом, неизвестным Петру.

Все три комнаты оказались на втором этаже.

— Обедать будете в ресторане или подать в номер, са? — вежливо осведомился старший из юношей, принимая от Роберта чаевые.

Роберт вопросительно посмотрел на художницу, потом на Петра.

— Мне в номер, — решительно сказала Элинор и направилась по коридору к своей комнате.

— А мы будем обедать в ресторане. Закажите два места получше.

Австралиец заявил это прежде, чем Петр успел открыть рот.

Откровенно говоря, Петр тоже с удовольствием провел бы этот вечер наедине с самим собой. Только сейчас он почувствовал, как устал — и физически и духовно. Надо было собраться с мыслями, привести их в порядок, разобраться наконец во всей путанице наблюдений и чувств, хаосе событий и впечатлений.

Но через час они уже сидели в битком набитом ресторане «Сентрал-отеля». Места им были заказаны отличные — у раскрытого окна, выходящего в сад.

Столик был на двоих. Он стоял за колонной, и свет огромной люстры, освещавшей зал, сюда почти не доходил.

— Тебя не узнать, — покачал головой Роберт, глядя на Петра, поправляющего галстук. И белая рубашка, и пиджак, и галстук — все это за дни путешествия в «пежо» стало для Петра непривычным, тесным. Воротничок резал шею, пиджак жал под мышками.

— Да и тебя тоже, — ответил он, глядя, как Боб поеживается в точно такой же сбруе.

Светлые волосы австралийца были еще мокры. Он осунулся за дорогу и теперь казался почти юношей — чисто выбритый, загорелый.

Красавец метр, величественный южанин во фраке, принес им толстую книгу-меню: выбор блюд был отменный.

— Я угощаю! — поспешно объявил Роберт.

После ванны и часового отдыха Петр чувствовал себя посвежевшим. К тому же сухость и прохлада воздуха Каруны тоже давали себя знать: после Луиса здесь дышалось удивительно легко.

Австралиец откинулся на спинку стула и принялся пальцами выбивать на столе какой-то мотив. Что-то его волновало.

— Что-нибудь случилось? — не выдержал Петр. Лицо Роберта стало серьезным, он нахмурился:

— Мне очень не хочется впутывать тебя во всю эту историю, Питер. Да, впрочем, ты здесь и ни при чем!

Он вздохнул, задумчиво поскреб чисто выбритый подбородок:

— Дело в том, что… что… Слова давались ему с трудом:

— …что… доктор Смит погиб.

Смысл слов, произнесенных Робертом, не сразу дошел до сознания Петра.

— Мертв, — уже тверже повторил австралиец. — Покончил с собой.

— Когда? — невольно вырвалось у Петра, хотя он давно уже все понял — и почему Смит хотел впервые в жизни напиться, и почему исчез лендровер из лагеря, и почему так спешил с отъездом Роберт.

Но Элинор? Знала ли об этом она?

— Он оставил мне три письма, — тихо продолжал Роберт. — Родителям, ректору университета и…

Он запнулся:

— … и Элинор. Первые два я уже отправил. Только что. Через портье. А письмо Элинор…

Роберт сунул руку во внутренний карман пиджака и, вытащив оттуда аккуратно сложенный листок бумаги, осторожно положил его перед собою на стол.

— Вот. Утром я передам его Элинор.

— Но, — Петр искал слова.

— Если бы ты видел его лицо, когда он давал мне эти письма, ты понял бы все. Он просил отправить их сегодня вечером — из Каруны, а это…

Он кивнул на пакет, лежащий на столе.

— …это отдать Элинор завтра утром.

— Он… застрелился? Австралиец нахмурился:

— Нет…

Петр осторожно коснулся листка, словно желая убедиться в его реальности:

— Элинор… знает обо всем этом? Но Роберт его не слушал:

— Я завидую ему. Он выиграл эту партию, а я проиграл. И теперь, что бы ни случилось, он всегда будет стоять между мною и Элинор.

— Но ведь это чудовищно! — вырвалось у Петра.

— Я тебе говорил уже не раз: вы, русские, идеалисты. И покойный Смит тоже оказался идеалистом. Немногие из его коллег на его месте поступили бы так, как он. Они просто постарались бы объяснить все по-другому. Или никак бы не объясняли. Ведь без объяснений все гораздо проще и легче!

Наступило молчание. Австралиец тихонько протянул руку и убрал листок во внутренний карман.

— Ох и напьюсь же я сегодня! — мечтательно произнес он.

ГЛАВА 27

Почти всю ночь Петр не спал. И лишь под утро забылся часа на два, чтобы открыть глаза ровно в семь часов.

Он принял ванну, быстро побрился.

Кондишен не гудел, но было непривычно-прохладно. Пересохшие губы трескались, в горле першило.

Петр постоял секунду-другую над пиджаком, висевшим на стуле, потом решительно взял с другого стула свитер, который вытащил из чемодана еще вчера — после ужина. Затем легко сбежал вниз по лестнице, прямо во двор.

Три четырехэтажных здания стояли буквой «п», замыкая между собой большой теннисный корт, окруженный ровно подстриженными стенками декоративных кустов.