Читаем ОНО полностью

Беверли тоже раскрывает свой журнал, но вместо того, чтобы углубиться в чтение статьи о прелестях Нового Орлеана, почему-то начинает разглядывать свои пальцы. Под двумя ногтями лиловые кровоподтеки. Она мысленно слышит, как Том кричит ей с лестницы: «Убью, сука! Падло!» Беверли ежится от холода. Сука для Тома, сука для белошвеек, которые запарывают работу накануне важных показов, после чего некой, уже отошедшей в прошлое Беверли Роуган приходилось пропесочивать и подгонять своих работниц; сука для отца, еще задолго до того, как Том и эти злосчастные белошвейки стали частью ее жизни.

«Сука!»

«Убью!»

«Падло!»

Беверли тотчас закрывает глаза.

Нога, которую она порезала об осколки флаконов, когда выбегала из спальни, болит еще сильнее, чем пальцы. Кэй дала ей бинты, туфли, чек на тысячу долларов, который Беверли незамедлительно, ровно в девять утра, превратила в наличные в Первом Чикагском банке на Уотер-сквер.

Несмотря на протесты Кэй, Беверли написала ей в ответ на любезность расписку на тысячу долларов, причем на первом попавшемся под руку чистом клочке бумаги. «Я где-то читала, что не так уж важно, на чем написано. Она все равно считается документом, — сказала она Кэй. При этом она слышала свой голос как бы со стороны, как слышат звуки радио из соседней комнаты. — Один человек написал расписку на артиллерийском снаряде. Я прочла об этом в книге курьезов. — Беверли замолчала и нервно засмеялась. Кэй посмотрела на нее серьезным взглядом, важным и многозначительным. — Я постараюсь получить деньги как можно скорее, прежде чем Том додумается заморозить счета».

Хотя Беверли не чувствует усталости (впрочем, сознает, что перенервничала, хотя крепкий черный кофе, который заварила Кэй, держит ее на взводе), минувшая ночь кажется ей какой-то страшной нелепой фантасмагорией.

Беверли вспоминает, как за ней увязались трое подростков. Они обзывали ее, свистели, но не отваживались подойти близко. Она облегченно вздохнула, когда увидела белые неоновые огни какого-то магазина. Беверли не колеблясь вошла в магазин, и продавец, весь в прыщах, впился взглядом в ее старую блузку, а она упросила его ссудить ей сорок центов на телефонный разговор. Долго упрашивать продавца не пришлось, ее вид был красноречивее слов.

Беверли набрала по памяти номер подруги Кэй Маккол. Прослушала, наверное, дюжину долгих гудков, встревоженно думая: «Неужели Кэй упорхнула в Нью-Йорк?» Она уже хотела повесить трубку, как вдруг заспанный голос Кэй пробормотал:

— Может, это и к лучшему… Кто это?