Прихожане папоарской церкви принадлежат в основном к высшим и более зажиточным сословиям; это вожди и их вассалы, короче говоря — аристократия острова. Они значительно превосходят красотой и физическим развитием простой народ, или «маренхоар», так как на последних сильнее отразилось общение с иностранцами, которые завезли отвратительные, ведущие к вырождению болезни. По воскресеньям знатные люди неизменно наряжаются в самые пышные одеяния и появляются во всем великолепии. Их не приходится силой загонять в храм, как простолюдинов в другие церкви; напротив, имея возможность щегольнуть красивой одеждой и обладая более высоким умственным развитием, они сами охотно идут сюда.

Из-за древесной колоннады, поддерживающей галереи, я прозвал этот храм Церковью кокосовых пальм.

В ней я впервые увидел христианское богослужение на островах Полинезии; и впечатление, когда я вошел уже после начала службы, было очень сильное. Там собрались величественные вожди, чьи отцы бросали боевые дубинки, и старики, видевшие, как дымились жертвы на алтарях Оро.[76] Но что это? Раздался звон колокола; он висит снаружи на ветви хлебного дерева, и юноша туземец ударяет по нему железным прутом. Когда-то на этом самом месте часто слышались трубные звуки раковин, призывавшие к войне. Но вернемся к тому, что происходит внутри.

Церковь полна. Повсюду взор встречает яркие ситцевые одеяния самых различных фасонов и цветов — воскресные наряды людей высших сословий. У некоторых они скроены так, чтобы возможно больше походить на европейские костюмы, и свидетельствуют об исключительно дурном вкусе. Тут и там можно увидеть куртки и брюки, но они как-то не к месту и нарушают общее впечатление.

Но больше всего поражают вас лица. У всех они раскраснелись от того особого возбуждения, в какое приходят полинезийцы, когда собираются толпой. Все одежды шелестят, все руки и ноги в движении, и непрерывный гул перекатывается по рядам сидящих. Шум так велик, что ровного голоса старого миссионера, поднявшегося на кафедру, почти не слышно. Относительная тишина, наконец, устанавливается благодаря стараниям полудюжины рослых парней в белых рубахах, но без брюк. Бегая взад и вперед по проходам, они стараются убедить прихожан в недопустимости всякого шума, причем сами поднимают совершенно ненужный галдеж. Эта часть службы производила весьма комичное впечатление.

При церкви существует очень своеобразная воскресная школа; в тот день ее ученики, живая шаловливая компания, занимали часть галереи. Меня забавляла эта группа, разместившаяся в углу. На краю скамьи сидел учитель, а рядом с ним кроткий паренек. Когда другие нарушали порядок, этот юный мученик получал подзатыльник — очевидно, для примера остальным, чтобы те знали, что их ожидает, если они не угомонятся.

Посреди церкви стоял, прислонившись к столбу, какой-то старик, внешностью сильно отличавшийся от своих земляков. На нем ничего не было, кроме грубой короткой мантии из выцветшей таппы; по его изумленному и смущенному виду я понял, что это старый крестьянин из внутренней части страны, как говорится, совершенно неотесанный и непривыкший к странным зрелищам и шуму столицы. Кто-то сделал ему резкое замечание за то, что он стоит и мешает смотреть сидящим сзади. Почтенный старец не понял толком, чего от него хотят, и тогда один из одетых в белое молодцов бесцеремонно схватил его за плечи и силой заставил сесть на место.

Во время этой сцены старый миссионер на кафедре — как и его товарищи, стоявшие внизу, — не сделал никакой попытки вмешаться, предоставив распоряжаться туземцам. Только так и можно себя вести с островитянами Южных морей, когда они собираются более или менее значительной толпой.

Глава XLV

ПРОПОВЕДЬ МИССИОНЕРА И НЕКОТОРЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ЕЕ ПОВОДУ

Когда восстановился относительный порядок, служба продолжалась и приступили к пению. В хоре пели двенадцать-пятнадцать дам из миссии, занимавших длинную скамью слева от кафедры. Им подтягивали почти все прихожане.

Первая исполненная вещь сильно удивила меня; это была мелодия старинного славословия, приспособленная в качестве таитянского псалма. После непривлекательных сцен, которые недавно мне пришлось наблюдать, пение и вся сопровождавшая его обстановка показались мне глубоко трогательными.

У многих островитян были очень приятные голоса большого диапазона. Певцы, по-видимому, сами испытывали огромное удовольствие; некоторые из них время от времени умолкали и оглядывались, как бы стараясь глубже воспринять происходящее. По правде говоря, они пели очень весело, несмотря на торжественность мелодии.

Таитяне обладают от природы большими музыкальными способностями и очень любят петь во всех случаях жизни. Мне часто приходилось слышать, как молодые повесы мурлыкали про себя несколько строф псалма, словно какой-нибудь отрывок из оперы.

По части пения, как и во многом другом, таитяне сильно отличаются от жителей Сандвичевых островов, где церковная паства, можно сказать, скорее блеет, чем поет.