Читаем Оливковый цикл полностью

Не знаю, какую характеристику дали ей знакомые Ираклия, только он никак не хотел брать ее на работу. Она приехала из Одессы учиться в университете, а на каникулах, вместо того чтобы вернуться домой, решила подзаработать. Сначала, как все студенты, раздавала рекламу на перекрестках, а потом какими-то путями вышла на нашего шефа. Я тоже стал просить за нее, и Ираклий согласился принять ее вне штата. 

– Язык ты хоть знаешь? – спросил я потом. 

– Так, немного, – ответила она и засмеялась. 

Когда я нагрузил ее документами, она очень удивилась.

– Разве вы не организовываете туры на Санторини, Крит, Эвбею, Родос? 

– Нет. 

– Только в бумагах ковыряетесь? 

Я виновато кивнул. 

Она была такой красивой! Не просто симпатичной на фоне местных. Она была потрясающе красивой! Да-да, я знаю, красота – это не так уж и важно, это не главное, но тогда много всего совпало – экзотическая страна, лето, солнечные дни, красивая девушка, мое одиночество. Мне показалось, что я нашел близкого человека, которого не смог бы встретить ни дома, ни где-нибудь еще, и что все это не случайно: я, она, этот город, эта фирма и даже ксерокопии чужих свидетельств о рождении. 

У Марии были черные волосы, очень светлая, розоватая кожа лица, зеленые глаза и длинные, выразительные губы. Несмотря на жару, она всегда пользовалась косметикой, как принято у нас, наводила на веках стрелки и покрывала пересыхающие губы липким блеском, сладкий запах которого сводил меня с ума окончательно. Была она высокой, с меня ростом, тонкой, стремительной, с резкими, порывистыми жестами – увидев ее на улице, греки застывали с открытыми ртами. 

Каждую сиесту мы проводили вместе, гуляя по набережной, и я не мог вспомнить времени, когда испытывал такое полное и безоговорочное счастье.

Несмотря на то, что говорила она бегло, переводы делала из рук вон плохо. Писала совершенную ерунду с грубейшими орфографическими ошибками, пропускала строки, игнорировала ударения, а любые подсказки воспринимала в штыки. 

В каждой работе есть нюансы, которые нужно просто принять, запомнить и не оспаривать. Но Мария ничего не хотела принимать, раздражалась и спорила. Количество неувязок росло. 

Оформляя пакет дипломов, все «зачеты» она умудрилась перевести как «удовлетворительно». И я тоже это прохлопал, хотя знал, что наш «зачет» при пересчете на баллы – это их «отлично». В итоге, средний балл и без того не блестящих дипломов был занижен, и у заказчиков возникли проблемы с их признанием. Исправлять она отказалась:

– Не понимаю, почему я не права. 

Я сам созванивался, извинялся, переделывал, снова извинялся. Когда человек отказывается учиться и не пытается быть внимательным, неувязки быстро сваливаются в снежный ком. 

Внимательной она была к чему угодно, но не к работе. 

– Ты видел, какие у них фонари в парках смешные? 

– Заметил, что в этот коктейль они ром добавляют? 

– А ты знаешь, что семнадцатый автобус сегодня ходит через Замки? 

– Зачем мне семнадцатый автобус? 

– Пойдем, я тебе что-то интересное покажу! Пойдем, тут недалеко. 

Она уверенно шагала в сторону старого города. Старый «Верхний» город с его узенькими кривыми улочками – совсем ветхая Азия рядом с Европой нового «Нижнего» города, расположенного у самого моря и переполненного офисными зданиями, отелями и бутиками. 

– О, как мы все боялись СССР, как боялись! – рассказывали мне как-то местные жители. – Когда ваш Гагарин полетел в космос, у нас еще ишаки ходили по улицам, женщины не знали, что такое капроновые чулки! 

– Да у нас тоже не знали… 

– Зато у вас был Гагарин… 

Для современных греков их исконное слово «космос» обозначает не «вселенная», а «мир, люди, народ», у него очень земное значение, и, может, так лучше… 

– Посмотри, что написано! 

Мария замерла в восторге перед стеной, разрисованной граффити. Граффити чудом проникло в старый город, но важно не это. Поверх всех рисунков черной краской по-русски было выведено: «Маша, я тебя люблю!»

– Я обалдела, когда увидела! – сказала она. 

– А как ты вообще оказалась в этом районе? Зачем?

– Неважно, как я здесь оказалась. Неважно, зачем. Затем хотя бы, чтобы увидеть эту надпись и представить, что это мне, здесь, в чужой стране, кто-то написал, что любит меня – такой, какая я есть! 

– Это я написал. 

Обратно мы возвращались молча. 

Наши совместные сиесты прекратились. Невзаимность ранит – в любой точке карты, при любой раскладке GPS-навигатора, в любой языковой среде, при любом распорядке дня. Ты считаешь человека близким, а он считает тебя посторонним, чужим, случайным. 

– Как Маша справляется? – поинтересовался потом шеф.

– Очень хорошо, – ответил я. 

Меня все еще утешала мысль, что я – в самом красивом месте на земле, и рядом со мной – самая красивая девушка. 

А потом я вернулся с сиесты раньше обычного и застал Машу на раскладушке Ираклия. Их  «дневной сон» еще не закончился.

– Это я уволить ее хотел, – объяснил мне шеф, когда она ушла, – потому что жалуются на нее клиенты, звонят мне постоянно. Мы, конечно, для своих работаем, но не безвозмездно же. Люди последние деньги отдают за документы, а она так косячит. 

– И что?