– О, милый Ариэль! – воскликнула женщина голосом, звенящим от восторга и обожания, какого Харман еще ни разу не слышал ни от нее, ни от Сейви за время их близкого знакомства.

– Привет тебе, Миранда, – промолвил дух и, развернув алую ткань, преподнес Мойре древнее музыкальное орудие со струнами.

«Старомодные» люди умели петь, но владели лишь несколькими видами инструментов, не говоря уже о том, чтобы делать их.

– Гитара! – Женщина-«пост» приняла диковину из рук мерцающего существа и длинными пальцами провела по струнам.

Раздавшиеся ноты напомнили Харману певучий голос Ариэля.

Дух низко поклонился и учтиво изрек:

Мойра отложила еще не умолкнувший инструмент, наклонилась к существу и поцеловала его в зеленоватый мерцающий лоб.

– Благодарю, мой друг, порой слуга, но никогда не раб. Как поживал мой Ариэль с того дня, когда я крепко уснула?

И дух промолвил:

Мойра коснулась его щеки, перевела взор на Хармана, потом обратно – на призрачную аватару земной биосферы.

– Похоже, вы уже знакомы?

– Встречались, – проронил мужчина.

– Что было с миром, Ариэль, с тех пор как я покинула его? – спросила дама, опять отвернувшись от человека.

И призрак отвечал:

И уже не столь официально, словно завершая некий торжественный ритуал, прибавил:

– А ты, моя леди, как ты чувствуешь себя, заново родившись в нашем мире?

Видимо, настала очередь Мойры изъясняться размеренным, церемонным тоном, какого Харман ни разу не слышал от Сейви:

К ужасу Хармана, женщина-«пост» и воплощенная биосфера, не имеющая ничего общего с людьми, без стеснения разрыдались.

Ариэль с учтивым поклоном отступил на шаг и, плавно указав рукой на человека, молвил:

– А сей кратковечный доставлен в хрустальный чертог, разумеется, для наказания?

– Нет, – сказала Мойра. – Скорее в образовательных целях.

59

Детеныш Сетебоса вылупился в первую ночь после возвращения колонистов обратно в Ардис-холл.

При виде разоренного семейного гнезда сердце Ады сжалось от боли. Покидая имение в последний раз, она лежала в соньере без сознания, а предыдущие ужасные часы оставили смутные воспоминания: сказались бесчисленные раны и сотрясение мозга. И вот, когда беженцы одолели последний холм, перед ее глазами возникли при белом свете дня развалины родного дома, прежней жизни, руины памяти. Женщине хотелось упасть на колени и плакать до полного бессилия, но позади брели сорок четыре усталых путника, в небе парил летающий диск с восемью наиболее пострадавшими – и она продолжала идти среди опаленных руин, вскинув голову, не проронив ни слезинки, только смотрела по сторонам, отыскивая взглядом уцелевшие вещи, что могли пригодиться для нового поселения.

Ее дом, огромный особняк Ардис-холла, две тысячи лет семейной гордости, – все безвозвратно погибло, остались черные обугленные балки да россыпь кирпичей на месте многочисленных каминов. Хотя, если присмотреться, кое-что все-таки сохранилось.

А на поле брани лежали растерзанные тела погибших.