Читаем Олег Борисов полностью

За эти годы он сыграл в театре в десяти спектаклях, в том числе в «Кроткой», «Тихом Доне», «Дяде Ване» и «Павле I», снялся почти в двадцати фильмах, в том числе во всех кинолентах Вадима Абдрашитова («Остановился поезд», «Парад планет» и «Слуга»), в «По главной улице с оркестром», «Женитьбе», «Садовнике» и в «Луна-парке», а также в болгарском «Единственном свидетеле», за который получил кубок Вольпи, во многих телефильмах и работал на радио — читал и играл в радиопостановках…

Только в начале болезни ему делали переливание крови. Потом перевели на преднизолон. Это лекарство гормональное, от него стало несколько деформироваться лицо, сильно увеличился объем шеи. Потом Олегу Ивановичу прописали другое лекарство, тоже гормональное, но его нужно было колоть раз в десять дней. Самым страшным для Борисова были простуды: организм ослабленный, иммунитета почти не было.

На работе в театре его болезнь не сказывалась. Практически не было того, чтобы из-за Борисова отменяли спектакли. Институт переливания крови[3] Олег Иванович «навещал» регулярно. И когда репетировал «Тихий Дон» и одновременно снимался в «Женитьбе». И во время съемок фильма «Остановился поезд». Никто из окружающих — до поры до времени — и предположить даже не мог, насколько серьезно был болен артист. В том, что мало кто знал о его беде, — тоже Борисов, его характер. «Даже дома, — говорит Алла Романовна, — он уходил от разговоров на эту тему. Все с улыбкой». Это «с улыбкой» Юрий Борисов называл «самозащитой».

«Олег прекрасно понимал, что в любую минуту все может закончиться, — рассказывает Алла Романовна. — Но не хотел эту тему обсуждать. Дома мы разговоры на эту темы не вели вообще. Единственный раз я услышала от него, тяжело поднимавшегося на даче по лестнице на второй этаж: „Все, пора уже мне уходить…“ Это был 1993 год.

И мы с Юрой не давали ему поводов для таких разговоров. Он соблюдал все рекомендации врачей, лечился, принимал все, что было необходимо принимать. Я настаивала травы, готовила соки… Всегда и везде была рядом с ним, делала уколы. Слушался во всем абсолютно. Воспринимал все мои действия. Вообще по жизни вот по нашей он мне абсолютно доверял во всем, что связано с бытом. С него было снято абсолютно все — все заботы. Он это понимал и ценил».

Вадим Абдрашитов рассказывает, что только к концу работы над фильмом «Остановился поезд» он узнал, что Олег Борисов серьезно болен. «Обычно нормальный актер, — говорит Абдрашитов, — оповещает о любом своем чихе всю съемочную группу. Все моментально узнают, что у нашей примы сегодня немножко насморк, немножко болит голова, это превращается обычно в некую проблему. А Борисов во время наших перерывов в съемочных делах, а мы снимали под Москвой, ездил в Ленинград на переливание крови, никому о том, ради чего он уезжает, не говоря».

Однажды Абдрашитов поинтересовался у Олега Ивановича причиной его отъездов «по графику». Ответил Борисов неохотно, уклончиво, не желая, как понял Вадим Юсупович, «вызвать сочувствие»: «Гемоглобин… переливание крови… ничего страшного…»

Серьезные обострения относятся к последним двум годам жизни, когда ему было по-настоящему тяжело, и Алла с Юрой ощущали необходимость уже следить за ним, не отпускать одного. А до этого он не подавал никаких признаков. Мужественный человек, сам справлялся. «Я понимал, — рассказывал Юрий, — что папе очень трудно, но тем не менее он находил в себе силы каждый день вставать, ехать на съемки, в театр. Помню, когда отец репетировал в моем спектакле „Пиковая дама“, он вдруг простудился. А так как иммунитет ослабленный, герпес у него высыпал по всему лицу. Посмотрел на него: „Так, папа, мы остаемся дома, я отменяю репетицию“. Он удивился: „Зачем?“ И в таком виде поехал на репетицию — ничего не стеснялся. Очень мужественный был человек».

«Есть только одна цель — вперед! — говорил Олег Иванович. — Сколько раз я это слышал: с партией, с именем Товстоногова… Я так и делал. А сейчас понимаю: единственно верное движение — назад! Человек — это возвращение к истокам, к церковной свече, к четырехстопному ямбу, к первому греху, к зарождению жизни. Назад — к Пушкину, Данте, Сократу. К Богу… и тогда, может, будет… вперед».