Читаем Октябрь полностью

– Так точно, господин адмирал, – отрапортовал Мюллер, – но из Ставки ответили, что ничего не знают о намерениях фельдмаршала Гинденбурга и генерала Людендорфа. А на запросы кайзера эти господа или отмалчиваются, или отвечают, что, дескать, они просто приехали проинспектировать германские войска в районе Риги.

Я разволновался. Неужели все, чего мы с фрау Ниной сумели добиться, пойдет в задницу из-за честолюбия и тупого упрямства этих фоллидиотен! Каждый день войны на Востоке уносит десятки и сотни жизней германских солдат и офицеров, так необходимых на Западном фронте. А ознакомившись с той информацией, которую подготовила для меня фрау Нина, я понял, что война с Россией – это чудовищное преступление. Преступление против немецкого и русского народов.

Заметив мое волнение, фрау Нина что-то шепнула на ухо гауптману Мюллеру. Они попрощались со мной и тихонечко вышли из каюты. Через минуту вошла врач, которая сделала мне укол, и я уснул.

На следующий день мне страшно захотелось есть. До этого меня поили водичкой из смешной чашечки с носиком, как у чайника, и с ложечки кормили куриным бульоном. А тут мне захотелось съесть настоящий немецкий айнтопф из квашеной капусты и запить его бокалом баварского пива. Я представил себе все это, и в животе у меня заурчало. Гауптман Мюллер, который снова полудремал сидя на топчане в моей каюте, узнав о моем желании, заулыбался. По его словам, я явно пошел на поправку.

А вскоре в мою каюту зашел моложавый коренастый мужчина, одетый в черный морской китель с контр-адмиральскими погонами. После того как он представился и пожелал мне скорейшего выздоровления, я понял, что меня посетил сам командующий русской эскадрой контр-адмирал Виктор Ларионов. Он подошел к моей кровати, присел на заботливо подставленный гауптманом Мюллером стульчик и с улыбкой пожал мне руку. А потом заговорил на неожиданно хорошем немецком языке:

– Я рад приветствовать на корабле моей эскадры такого выдающегося военно-морского стратега и замечательного флотоводца, как вы, господин гросс-адмирал. Вспоминаю, как в свое время, будучи курсантом военно-морского училища, я зачитывался вашими мемуарами. Я лишь сожалею о том, что наше знакомство произошло при столь печальных для вас обстоятельствах.

– Господин контр-адмирал, – ответил я, – сегодня вы меня очень обрадовали. Обрадовали тем, что и через сотню лет мое имя еще помнят моряки, и при этом не только германские. Обрадован также тем, что такой человек, как вы, отдали должное моим скромным трудам. Жаль только, что Россия и Германия в настоящее время находятся в состоянии войны. Это большая ошибка наших политиков. И ее надо исправить как можно быстрее.

– Перефразируя Наполеона, – ответил адмирал Ларионов, – можно сказать, что это больше, чем ошибка – это преступление. Нашей разведке уже известны все закулисные ходы, сделанные с этой целью одной островной державой. Начиная с выстрела в Сараево и кончая войной, объявленной России Германией. Сейчас я пришел к вам, чтобы обсудить все те меры, которые следует предпринять для прекращения этого бессмысленного кровопролития и скорейшего заключения мирного договора…

28 (15) октября 1917 года, 16:25. Петроград Николаевский вокзал

Генерал-лейтенант барон Густав Карлович Маннергейм

Ни в какую Гатчину мы в тот день так и не поехали. Уже вызвав авто, Александр Васильевич решил связаться с находящимися в Гатчине коллегами, чтобы уточнить, удобно ли нам будет прямо сейчас явиться к государю и его брату. Оказалось, что не все так просто. Ехать необходимо было действительно в Гатчину. Но не во дворец, а на Варшавский вокзал. Вверенная попечению его императорского высочества Михаила Александровича сводная кавалерийская часть отправлялась на фронт, и государь, а также все его домашние, включая императрицу Марию Федоровну, тоже отправились на вокзал, чтобы проводить сына и брата. Времени оставалось не так уж много, и поэтому, когда авто миновало Александровскую слободу, Александр Васильевич похлопал шофера по плечу:

– Сережа, поднажми, мы торопимся…

Господа, я кавалерист, преподавал в кавалерийской школе и принимал участие в скачках и в парфорсной охоте. И думал, что знаю, что такое быстрая езда. Я не понял, что сделал Сережа, но мотор авто вдруг взревел, как раненый зверь, и когда машина рванулась вперед, подобно пришпоренному жеребцу, то лишь тогда я понял, почему ему дали такое название – «Тигр».

Рывок был таким сильным и неожиданным, что меня буквально вдавило в подушки сиденья. Деревья по сторонам дороги мелькали с бешеной скоростью. Мне казалось, что мы не едем на авто, а низко-низко летим над землей. Говорят, что русские любят быструю езду. Но я не русский, а обрусевший швед, рожденный в Великом княжестве Финляндском.