Но, как оказалось, не только окружение фюрера, а и он сам явно способствовал «отлучению» Гесса от своей персоны. Вот что писал об этом Г. Кнопп: «В кругу своих паладинов Гитлер посмеивался над своим странным заместителем, хотя все еще дружески называл его „мой Гессчик“. „Я надеюсь лишь, что ему никогда не придется заменить меня, – сказал он Герингу. – Я не знаю, кого мне больше жалеть в этом случае – Гесса или партию“. На важные политические совещания заместителя больше не приглашали, зато его начальник штаба Борман постоянно на них присутствовал». Успех в команде фюрера Бормана, как и Гиммлера, был предопределен, прежде всего, их покорностью ему. Гесс же нередко позволял себе не соглашаться с вождем. Приводя примеры их разногласий, Пикнет Линн пишет: «Хотя на публике Гесс старательно соблюдал видимость полного и слепого повиновения Гитлеру, в частной обстановке имело место совершенно другое. Они с Гитлером, безусловно, не всегда сходились во мнениях». Историк отмечает, что их долгие споры особенно в последнее время часто заканчивались не в пользу Гесса. Для большинства исследователей это послужило сигналом об охлаждении его дружеских отношений с фюрером. Из чего они делают вывод о том, «что именно по этой причине он совершил столь колоссальное и, откровенно говоря, безрассудное предприятие», как полет в Британию. Ибо с помощью такого, «в высшей степени героического жеста» можно было произвести на фюрера впечатление, «достаточное для того, чтобы изменить ход войны» и вернуть его расположение. Но далеко не все историки с этим согласны. В частности, британец Пэдфилд отмечает, что Гесс действительно «страдал от того, что терял прежнюю близость с фюрером, и очень переживал, когда вождь отклонял его рекомендации по делам партии». В то же время историк не считает, что из-за этого карьера «полновластного представителя фюрера» шла под уклон: «Волнения Гесса, связанные с его положением при фюрере, вполне объяснимы, если вспомнить о его природной замкнутости и амбициях его энергичных и коварных соперников и подчиненных, но ничто не свидетельствовало об утрате им прежнего влияния или любви и доверия со стороны Гитлера, скорее наоборот». А раз так, то вряд ли он мог решиться на такой рискованный шаг, как полет в Англию, ради того, чтобы вернуть якобы утраченное к нему внимание фюрера.

А вот по мнению некоторых биографов Гесса, охлаждение его отношений с Гитлером могло не только негативно сказаться на его карьере, но и представлять угрозу для жизни. Об этом его предупреждали друзья-астрологи, без совета которых он не обходился ни дня. Возможно, их предсказания подтолкнули помощника фюрера к экстремальному поступку? И хотя это предположение почти не имеет документального подтверждения, сбрасывать его со счетов нельзя. Хотя бы потому, что Гесс очень верил астрологическим прогнозам и, по словам Б. Хаттона, «был убежден, что он – человек судьбы». По крайней мере, день для своего полета в Англию – 10 мая 1941 года – он выбрал именно по рекомендации одного из астрологов.

Бегство по велению звезд?

Говорят, что Рудольф Гесс любил повторять древнее изречение: «Звезды управляют дураками, а умные – своими звездами». И считая себя «человеком судьбы», он конечно же стремился к постижению таинственных законов управления ею.

При этом надо отметить, что «погружение» Гесса в «астральный» мир с каждым годом становилось все более глубоким. Подтверждением тому могут служить слова министра финансов Германии в 1932–1945 годах, графа Иоганна Людвига (Лутца) Шверин фон Крозига, который писал, что при разговоре с Гессом ему казалось, что тот недавно вернулся с другой планеты и с трудом приспосабливался к этому миру. Он словно «жил в нереальном мире, верил в чтение мыслей, предсказания и астрологию». Немало свидетельств тому содержится и в письмах, которые Гесс посылал из своей добровольной ссылки в Австрию. Так, по словам Пэдфилда, «в конце ноября он писал, что, с астрологической точки зрения, следующие недели будут для него решающими; перспектива была чудесной; кульминационная точка ожидала его в следующем месяце, поэтому данный случай провала путча он будет считать пробным камнем. В письме матери, пронизанном фатализмом, говорилось о том, что он плывет в потоке судьбы, не в силах изменить течение и конечную цель».