Читаем Око тайфуна полностью

А чтобы ненависть и презрение не привели к полному творческому бессилию, Вербицкий находит удобную замену необходимой писателю любви к окружающим людям. Он начинает абстрактно любить все человечество сразу.

«— Я человек человечества. Не семьи. Не профсоюза. Не расы. Я — член вида, и этот вид — мой дом. Только такой подход дает возможность не делить людей на своих и чужих, а значит — понимать всех, сочувствовать всем, любить всех…

— Чихать на всех, — сказала Ася».

Вроде бы неплохие слова. «Не делить на своих и чужих, понимать всех…» Только почему-то вспоминается Ринальдо. «Мы спасаем не людей, а человечество».

И вспоминается, вновь вспоминается вечная гуманистическая традиция мировой литературы: Булгаков, Толкиен, Дюрренматт. Нельзя остаться верным обществу, предав человека. Нельзя любить человечество и презирать людей.

Сюжетообразующий конфликт «Очага на башне» — это столкновение Вербицкого и Симагина. Симагин — воплощение Добра. А Вербицкий? Почему-то никак не поворачивается язык назвать его олицетворением Зла. Даже зная его предательство.

Слишком много светлого в Вербицком. Слишком много в нем от Симагина. Слишком он сильнее и выше «восьмидесятников», таких, как отъявленный приспособленец Роткин или вечно пьяный Ляпишев.

«Истинно говорю, один из вас предаст меня».

Но сначала он предаст себя. Многократно.

Встреча Симагина и Вербицкого произошла в известной мере случайно. Вайсброд, научный руководитель Андрея, написав повесть, вышел на Вербицкого. В разговоре он упоминает имя Симагина в связи с работами по биоспектралистике.

Я уже упоминал этот термин, изобретенный В. Рыбаковым. В романе описанию новой науки посвящены многие страницы. Собственно, и СДУ, и обратные связи, и конструктивная область сознания — все это ее рабочие термины. Сущность биоспектралистики — в изучении спектров электромагнитного слабого и сверхслабого излучения мозга. Излучение, конечно, строго индивидуально, но подчиняется определенным закономерностям. Так, у больных оно иное, чем у здоровых людей. Отсюда — метод лечения: подсадить больному «здоровый спектр», скорректировать излучение. Тогда — по принципу саморегуляции гомеостаза — должна исчезнуть болезнь, вызвавшая отклонение. Вайсброд и его сотрудники пытаются лечить рак.

Но область возможных применений намного шире. Любовь и дружбу можно рассматривать как случай резонанса эмоциональных спектров. Значит, можно предсказать устойчивость брака и помочь, сблизив спектры. Можно излечивать комплексы. Можно расширять до предела конструктивную область сознания, подавляя и уничтожая СДУ.

И еще шире! Симагин теоретически предсказывает «латентный спектр», открывающий новые, нереализованные человеческие возможности. Какие? Неизвестно. Может быть, умение летать. Или телекинез.

Или телепатия. Вот и ниточка к «Мотыльку и свече».

Одна из глав романа целиком посвящена работе Симагина. Она прекрасно передает ощущение радости творчества. Андрей много думает о смысле своей деятельности. Доминирует: «люблю», «интересно». «Счастье для всех, даром, и пусть никто не уйдет обиженным»[21].

Возможных негативных последствий биоспектралистики Симагин просто не желает замечать. Вербицкий, напротив, начинает именно с них. Доминирует: «не верю», «не люблю». Даже не уяснив толком содержание работы Симагина и Вайсброда, он делает обобщающий вывод: «Их совершенно не заботит, выдержит ли человек искушение техникой, искушение ростом искусственных возможностей, которые они измышляют наперебой. Ведь кто хватается за искусственные возможности? В первую очередь тот, кто уже не может сам. Тот, кто не в силах создавать и потому хочет заставлять».

Вербицкий едет к Симагину, чтобы высказать ненависть, презрение к этой науке. Но Симагин не воспринимает его эмоции. Для него Вербицкий — старый друг, желанный гость. Испорченный телефон. Они не понимают друг друга.

Дискуссии о вреде биоспектралистики в романе нет. Доказательствами становятся поступки. Симагин приглашает Вербицкого в лабораторию, записывает его спектр. Видит огромный пик СДУ и тогда от неловкости (копался в душе друга!) дарит ему кассету.

Вербицкий продолжает приходить в гости к Асе и Симагину. Зачем? Он и сам себе этого объяснить не в состоянии.

«…Но вдруг словно вновь ощутил щекой горячее дуновение проносящегося рядом солнечного сгустка — и вновь зазвенела проклятая струна».

Индукция доброты — наверное, это именно она. Ведь если способность усваивать новое из мира и привносить новое в мир естественна, если доброта — естественное и неотъемлемое свойство человека, то каждый, пусть подсознательно, будет стремиться к источнику индукции. К Симагину.

Вербицкий интерпретирует свое состояние, как внезапно вспыхнувшую любовь. И в ремесленнике просыпается прежний мечтательный творец. «За три дня он сделал два больших рассказа».

Здесь наступает сюжетная развилка. События могли бы пойти по другому пути. Если бы у Аси хватило мудрости ответить на чувство по-человечески. Индукция пошла бы дальше.