Читаем Охота на маршала полностью

Гонта принял решение и больше сдерживать себя не собирался.

Выпустив из руки разряженный пистолет, капитан решительно шагнул к Соболю, стоявшему ближе.

Резко и крепко обнял, коротко и сильно прижал к себе.

Миг – и обнимались уже все трое.

Сейчас их не разделяли звания. Не было старших и младших, ротных и взводных, командиров и подчиненных. Здесь, в лесу, волю чувствам давали боевые товарищи. Двое из которых только что на свой страх и риск спасли жизнь и честь третьего.

– Спирту бы, – буркнул Соболь.

– Наморщим ум и найдем, – заверил Борщевский, разжимая объятия и чуть отступая назад. – Тем более повод есть.

– Что? – спросил Гонта, по привычке расправляя под ремнем складки на кителе.

– Именинник, – подмигнул Соболь.

– Не понял…

– Письмо от жены получил.

Женился Иван Борщевский за несколько месяцев до войны, сразу после выпуска из училища, когда прибыл по месту службы в Киевский военный округ. Уходя на фронт, взял с собой фотографию жены, которую умудрился сохранить до сих пор. Встречались Иван и Анна недолго, прожили вместе еще меньше. Но у Гонты, Соболя и остальных, с кем Борщевского свела война, создалось четкое впечатление: все они знали жену лейтенанта бо́льшую часть своей жизни. Иногда даже казалось – Анна где-то рядом, в одной с ними части, служит в медсанбате: до войны как раз окончила медицинский.

Она осталась в Киеве. Муж понятия не имел, успела ли она уехать. И только прошлой зимой получил первую весточку.

Анне таки удалось покинуть Киев. Причем ей крупно повезло. Перед самой войной один их общий приятель устроил Борщевскую медиком на Киевскую киностудию. Поэтому, когда началась эвакуация, Анна как сотрудник студии выехала в Туркмению вместе со всеми. А писать не могла, потому что все завертелось быстро. Нужно было брать только самое необходимое.

В спешке же случилось, как написала она мужу позже, самое страшное. Анна потеряла записную книжку с номером его полевой почты. С тех пор писала настолько часто, насколько было возможно в условиях военного времени.

Каждому письму Иван Борщевский радовался, как ребенок. Гонта, чья семья, как он узнал, была расстреляна зимой сорок второго вместе с другими заложниками, взятыми за убийство партизанами немецкого гауптштурмфюрера[4], всегда искренне разделял его радость.

Но только не теперь.

– Письмо – это хорошо. Только если вот это, – Гонта обвел рукой вокруг, – всплывет, как было, Анна твоя может получить даже не похоронку. Знаешь, кем станет жена офицера, который убил не просто другого офицера, не просто сотрудника НКВД – начальника особого отдела полка?

– Знаю, – ответил Борщевский.

Вдруг замолк. Бросил короткий взгляд в сторону овражка, проверяя, не пришел ли еще в себя отключенный специальным приемом старшина Орешкин.

Видимо, что-то ему показалось не так, он кивнул Соболю.

Тот быстро подошел к лежащему. Глянул, тронул, показал большой палец – нормально, свидетелей пока нет. Но к товарищам решил не возвращаться. Остался рядом со старшиной, присел, чтобы полностью контролировать и тем самым обезопасить ситуацию. А Борщевский продолжил, только снизил голос, заговорил громким шепотом:

– Понимаю, командир, чем мы все сейчас рискуем. И что времени мало у нас, тоже понимаю. Только я и другое знаю. Мы ведь земляки с тобой, если не забыл. Я в селе под Глуховым родился. Ты – в Бахмаче. По карте глядеть – не так уж и далече. Километров сто, не боле. Ты должен помнить, как у нас люди, было время, с голоду пухли.

– Я тогда в армии служил. Но когда вернулся… – Гонта сглотнул внезапно образовавшийся во рту вязкий ком. – Не хочу вспоминать.

– А надо! – Иван начинал заводиться. – О таком не забывают, командир! Или ты мне сейчас скажешь, что война тоже забудется, как только закончится? А она – кончится! Ты был в армии тогда. Ты паек получал. Не голодал. Я тебя в этом не виню, вообще ни в чем тебя не виню. Только когда у нас в селе кушать стало нечего, я себе два года лишних приписал. Чтобы по возрасту в армию пойти, понял! Сказал, метрику, мол, посеял. Поверили. Иначе бы меня как комсомольца записали в дружину. Дали бы винтовку, поставили за родным селом в оцепление – никого не выпускать! Приказ такой был! Если не периметр охранять – так по хатам ходить, с повязкой на рукаве – народный дружинник! Вместе с такими вот, – Борщевский показал на труп особиста, – у людей последнее отнимать! Спрятанное, вишь, от родной власти! Нехай люди с голоду дохнут!

– Почему из армии обратно не вернулся?

– Куда? В родное село? Скажу. Представил, что надо будет смотреть в глаза тем, кто остался в живых, – и не смог! Написал рапорт. Послали дальше, в училище, готовить из меня офицера! Так я от голодной смерти себя спасал! Думаешь, простил себе?

– Ты не говорил, – выдавил Гонта. – Я не слышал.