Читаем Охота на либерею полностью

— Неважно. У тебя произношение как у жителя северогерманских земель, этого будет достаточно. Закончим беседу. Ты слишком долго отсутствуешь, могут возникнуть подозрения. Иди.

— Брат Гийом, а ты где будешь ночевать? Не лучше ли тебе тоже вернуться на постоялый двор? Ночи здесь очень холодны.

— Господь всегда приютит верного слугу своего.

Коадъютор попрощался с Петером и направился куда-то в сторону. Скоро он исчез в темноте. Терциарий же вернулся на постоялый двор. Когда он появился в избе, за столом сидели только Иван и старый купец.

— Петер, ты где ходишь? Исай Кузьмич завтра утречком с обозом в Москву уходит. С ним и отправишься.

— Хорошо. Какую плату возьмёшь, Исай Кузьмич? — спросил немец.

Старик хитро прищурился:

— Дорога дальняя, всякое может случиться. Поэтому два золотых гульдена.

— Достаточно и одного, — отрезал немец, — я знаю цену золота.

Потом добавил:

— Но так и быть, пусть будет два. Но в пути я не хочу заботиться о пище. Вы будете меня кормить.

— Ты пойдёшь с обозом, поэтому будешь под моей защитой. А вооружённая охрана стоит дорого, — напомнил Исай Кузьмич.

— Два гульдена хватит, — жёстко сказал немец, — это плата за охрану и пищу. Этого очень достаточно.

Русские купцы переглянулись.

— Немец своё дело знает, — произнёс Иван, — и боец хороший, и купец рачительный.

Исай Кузьмич согласно кивнул головой:

— Ну, вот и договорились. А сейчас всем спать. Выступаем рано.

Каргополь — дорога на Новгород, конец осени — начало зимы 1571 года

После убийства работника постоялого двора и расставания с Петером брат Гийом направился к дому, который служил ему пристанищем в этом городе. Темнота и усиливающаяся вьюга хорошо укрывали его от чужих взглядов. Брат Гийом всегда был осторожным, вот и сейчас он, отойдя в сторону, наблюдал, как метель уничтожает следы на том месте, где он разговаривал с Петером.

Снег разошёлся не на шутку, и вскоре всё вокруг было укрыто холодным белым полотном. Исчезли не только их следы, но и следы всех путников, что приехали вчера на постоялый двор. А таких, как посчитал аккуратный иезуит, было пятеро. А значит — пять повозок, запряжённых одной, а то и двумя лошадьми. Всё скрыл снег — теперь ни один, даже самый опытный, следопыт не разберёт, что же случилось сегодня вечером возле постоялого двора. Конечно, тело работника найдут — возможно, что уже на следующий день. Что его не отыщут до весны — это он Петеру только ловко пообещал, чтобы юноша, ещё не привыкший к постоянному риску, сопровождающему деятельность иезуитов в странах, исповедующих неверную религию, не слишком испугался. Хотя, кажется, у него крепкие нервы и убийство человека не очень огорчило молодого человека. "У мальчика неплохие задатки, — подумал коадъютор, — думаю, из Московии он вернётся настоящим иезуитом".

Он ночевал у богомольной старушки, считавшей его кем-то вроде православного подвижника. Протянув с порога глупой бабе руку — на, мол, целуй — Гийом прошёл в избу, состоящую из одной комнаты, чуть ли не половину которой занимала огромная печь. Старуха, облобызав тыльную сторону ладони мнимого подвижника, засуетилась, доставая из устья печи глиняный горшок с варевом и ставя его на стол.

— Ешь, ешь, божий человек, — прошамкала старуха, почёсывая спину, — я уже повечеряла.

Гийом подвинул к столу тяжеленную лавку, которая по случаю вечернего времени уже стояла у печи. Он, живя в доме больше месяца, никак не мог понять — как тщедушная старушка её ворочает, ведь даже ему это даётся нелегко. Самое интересное, что он ни разу не видел, как она это делает — все перемещения массивной лавки, основанием которой служили два толстых сосновых полена, осуществлялись в то время, когда его не было дома.

Брат Гийом, перекрестившись на тёмный лик какого-то православного святого на божнице, присел за стол и, взяв протянутую бабкой деревянную ложку, стал хлебать варево. Он почти не чувствовал вкуса — кажется, это полба. В каше не было ни единого мясного волокна — дом достатком не отличался. Да это и неважно. Сейчас главное — потуже набить живот, ведь завтра ещё до рассвета ему надо отправляться в путь. А мясо можно и в дороге поесть.

Гийом ещё перед тем, как встать к бабке на постой, спрятал котомку с солониной, крупой, хлебом и маленьким медным котелком в сугроб у забора, основательно присыпав тайник снегом — чтобы собаки не нашли. Благо снег в здешних краях выпадает рано. Но своего пса у старухи не было — уже легче — а уличные во двор вряд ли забредут, поэтому припасённая в дорогу снедь, скорее всего, будет в сохранности.

Наевшись, брат Гийом положил ложку, отодвинул горшок и, встав, вновь перекрестился на икону. Затем поклонился старухе.

— Благодарствую, хозяюшка.

Старуха как-то странно всхлипнула, шмыгнула носом и кинулась целовать Гийому руку. Потом убрала со стола горшок с ложкой и, отойдя в сторону, встала у стены.

— Спать пора, — сказал брат Гийом, — завтра ухожу. На Соловки мне надо.

Старуха снова шмыгнула носом.