Читаем Охота на 'Кидал' полностью

Кабинет Эдьки, как истинно спортивного деятеля, был украшен многочисленными кубками в память о трудных победах коллектива спортклуба. Но если раньше кубки и вымпелы выставлялись на передний план, то теперь блекло мерцали на полках в углу, а в центре красовались компьютер "Пентиум", телефакс и здоровый телеящик фирмы "Панасоник", а также прочие другие достижения японской электронной техники. Но главным украшением кабинета и гордостью его хозяина был бар. Каминский не примнул мне его продемонстрировать. Он нажал на кнопку, дверца бара под музыкальные переливы медленно уплыла в сторону, открывая взору зеркальные внутренности, уставленные бутылками.

- Виски, мартини, джин?- предложил он.

- Мальвазия есть?- спросил я.

- А что хорошая штука?- заинтересовался Эдька.

- Герцог Кларенс считал, что лучше не бывает.

Эдька был не в курсе исторического факта, как английский король Эдуард IV, убирая претендентов на престол, предложил своему брату герцогу Кларенсу самому выбрать себе смерть, и тот предпочел, чтобы его утопили в бочке с мальвазией, поэтому он не понял шутки и спросил:

- Ты знаешь, мальвазии нет, может коньяка?

- Давай коньяка,- согласился я.

Мы размялись коньячком, закусили конфетками, обсудили перспективы российского чемпионата по футболу и невыразительную игру наших футболистов, выступающих за зарубежные клубы. Сошлись во мнении, что лучше перекупать наших игроков из третьеразрядных западных клубов, чем скупать оптом и в розницу иностранцев из бывших республик Союза. Каминский налил еще по одной и перешел к делу.

- Игорь, говорят, у тебя есть видеозапись одного чувака из Тюмени, в которой он ссылается на ряд известных у нас в городе людей, якобы они помогали в его махинациях.

- Есть,- кивнул я.- Но ты откуда про нее знаешь? Мы эту пленку по телевизору не показывали.

- Но я же все-таки бывший опер!- ухмыльнулся Эдька.

Это было громко сказано. Правда, источник информации был ясен. Фрагменты записи видели только два человека: банкир Кример и Жанна. В тех фрагментах, что мы переписали для Дмитрия Эдуардовича, никаких имен не называлось, значит оставалась только Жанна. Без сомнений, после того, как мы нагнали на нее жути, она исправно доложила по своей инстанции наверх, что у ментов есть видеозапись, в которой Кошкин дает полный расклад о своей афере с именами и фамилиями задействованных местных жульманов и бизнесменов. И конечно, причастные к этому делу фигуры засуетились и решили, что надо принимать меры. Ничего умнее, как купить меня, они не придумали.

- Ладно. Утечка информации - это больной вопрос всех спецслужб. Не будем заострять на нем внимание. Что ты хочешь узнать?- спросил я, прикинувшись дурачком.

- Понятно, что все, рассказанное этим чуваком, сплошная лажа и ни один суд не поверит его болтовне. Я слышал, что парень по жизни был с вальтами в голове, наркоман, а тут вы еще на него надавили, он и наплел сказок с три короба. Однако, ты знаешь как бывает. Он что-то там набрехал, пошли слухи. Поди потом доказывай: то ли ты украл, то ли у тебя украли. В общем, кое-кто из влиятельных людей не заинтересован в дальнейшем муссировании слухов по этому поводу и готов заплатить тебе за видеокассету хорошие деньги.

- Хорошие - это сколько?- спросил я.

- Сотня баксов тебя устроит?- великодушно предложил Эдька.

- Ты бы еще бутылку водки предложил,- обиженно протянул я.

- Ну, двести.

- Короче, я, как отец русской демократии, считаю, что торг здесь неуместен. Я сам назову цену, а ты уже можешь думать - соглашаться или нет. Ваню Кошкина мы брали вдвоем, я и Вязов. По пятьсот каждому - всего тысяча, и мы в расчете.

- Я передам твои условия заинтересованным людям. Но ты загнул. За ничего нестоящую пленку - тысяча?!

- Если бы она ничего не стоила, я записал на ней боевик или порнушку. А раз ты предлагаешь мне ее купить, значит, она имеет свою цену. И скажи своему человеку, чтобы думал быстрее, я могу попытаться толкнуть ее за две штуки кому-нибудь другому. Спасибо за коньяк. Мне пора. Счастливо оставаться.

Настроение Каминский мне испортил на весь оставшийся вечер. Ей богу, пренеприятное состояние, когда тебя покупают, а особенно противно, когда люди считают, что это возможно.