Читаем Окаянные полностью

Это была их первая встреча наедине в Кремле. После, возвратившись к себе, Генрих процеживал в сознании все её малейшие эпизоды, незначительные, казалось, недосказанности, заставившие мучительно гадать над их смыслом. Он выискивал их особое значение и содержание, а находя, и радовался, и пугался. Особенно страшным оставался в памяти зловещий, жуткий подозрительный взгляд исподлобья, пробиравший всё нутро. Он буравил насквозь, встряхивал мозг, казалось, что Генеральный подозревал его в чём-то, читал все его сокровенные, даже спрятанные от себя самого мысли, и тогда рушилось всё вокруг, ты летишь в бездонную пропасть. Тогда ужас перехватывал дыхание и, казалось, останавливается сердце. Вот это последнее страшное ощущение падения повторялось чаще всего, становясь навязчивым. С некоторых пор этот страх надвигающейся беды будил его по ночам, в безумии он, пугая жену, вскакивал с постели или из-за стола, где нередко засыпал в прокуренном кабинете, заработавшись и забывшись. Но там и тут повторялось одно и то же: он метался, схватившись за раскалывавшуюся от нестерпимой боли голову, бросался к окнам, распахивал их, неистовствуя бил стёкла и готов был выпрыгнуть наружу за глотком свежего воздуха. Перепуганная насмерть жена, не в силах с ним справиться, падала в ноги и, хватая, волочилась за ним по полу.

Ничего этого поутру он вспомнить не мог.

Со временем приступы затихали, но ненадолго. Их провоцировало нервное перенапряжение. Вот и теперь, когда, уронив голову на руки, он забылся тяжёлым сном, внезапный зловещий шорох за спиной и, казалось, метнувшаяся за портьеру тень разбудили его. Не разгибаясь от стола, он выбросил руку к ящику, где хранил оружие, выхватил браунинг и, сбив настольную лампу, принялся палить в тот, самый тёмный дальний угол. Грохнувшись на пол, лампа звякнула осколками, потухла. Раз, другой, третий, он так бы и нажимал курок в кромешной темноте, но очнулся от распахнувшейся двери и ворвавшегося света. На пороге, застряв, орали, пыжились люди.

— Генрих Гершенович! Что? Где? Что с вами?!. — плохо доходили до его сознания крики.

Саволайнен и Штоколов наконец ворвались в кабинет.

— Что случилось? — оттолкнув курьера, шагнул к нему помощник. — В кого стреляли?

Отвалившись спиной к спасительной стене и тыча браунингом в угол кабинета, Ягода с трудом прошептал:

— Там, там!.. За портьерой!..

Выхватив пистолет из его рук, Штоколов бросился в угол, рванул на себя портьеру, та рухнула на пол, едва не накрыв самого помощника.

— Никого! — рявкнул он. — Никого нет, Генрих Гершенович! Привиделось вам. Приснилась какая-нибудь чертовщина. — И по-хозяйски заходил по кабинету, заглядывая в углы, сшибая стулья.

Не в силах держаться на ногах, Ягода сполз спиной по стене и затих на согнутых коленях.

— Крысы! — бросился к нему Саволайнен. — Тащи воды, Савелич! В беспамятстве он.

— Не надо воды, — открыл помутневшие глаза Ягода, скосился в угол, где суетился Штоколов, разглядывая повреждённый пулями громадный шкаф, хрипло остерёг его. — Не трогать там ничего! Я разберусь сам. А вы найдите мне Буланова.

— В такой час?

— Он должен быть на месте. Только ему ни слова! Понял? Ни слова!

Когда шаги Штоколова стихли в коридоре, не без помощи Саволайнена он поднялся на ноги, но тут же, словно стыдясь, оттолкнул курьера, присел к столу и бросил за спину:

— Прибери на полу. — И помолчав, помассировав голову, добавил: — Я бы выпил чего-нибудь… Там, в шкафу, оставался коньяк…

Хруст стеклянных осколков под сапогами финна заставил его поморщиться, он резко крикнул вдогонку, вдруг вспомнив:

— Осторожно с пузырьками! С ядом шутки плохи. Разбившиеся немедленно упаковать и уничтожить. Окна! Окна! Распахни все!

— Простынете, Генрих Гершенович.

— К чёрту! Зато не подохнем! Там есть такие, что убивают одним запахом! — Он уронил голову на руки, безвольно расползшиеся по столу. — И коньяка, коньяка мне…

Безумные глаза его блуждали по кабинету, будто всё ещё кого-то выискивали.

— Может, с Булановым повременить? — подоспел с бутылкой коньяка курьер.

Ягода не ответил. Торопливо выхватил бутылку из его рук, запрокинув голову, жадно припал губами к горлышку.

Вытер губы рукавом, отдышался.

— Он его не скоро найдёт. Если найдёт вообще. — И криво усмехнулся. — Павел Петрович, ещё тот пройдоха. Всегда в делах, когда хозяина в конторе нет. На месте не сидит, а по ночам подавно. — И кивнул курьеру на поставленную перед ним пустую рюмку: — Меньше не нашлось?..

II

"Сколько можно выкурить папирос, пока эта неповоротливая каланча наведёт порядок?" — тупо гонял туда-сюда одну и ту же навязчивую мысль Ягода. Закинув ногу на ногу и покуривая, он меланхолично водил глаза за лениво передвигавшейся по кабинету, склонявшейся и разгибавшейся спиной Саволайнена. Время от времени меняя позу, нелепо закидывал вверх то один, то другой сапог, опорожнял и вновь наполнял поставленную перед ним рюмку. Тут же маячила первая, опустевшая уже бутылка. Искоса, стараясь оставаться незамеченным, курьер бросал на начальника осуждающие взгляды, но помалкивал.