Читаем Огонь Менестреля полностью

Катарина тяжело опустила пластмассовое ведро на тротуар перед своей кондитерской. Прямо на тапочки выплеснулась горячая мыльная вода, но она не обратила на это внимания. Было очень рано — едва рассвело — и холодно. Она бросила щетку в ведро и опустилась на колени. От этой процедуры, которая превратилась в настоящий ритуал, ее плотные вельветовые брюки на коленях изрядно потерлись. Старая, если не сказать архаичная, голландская привычка. Адриан с Джулианой подшучивали над Катариной и говорили, что тротуар перед ее кондитерской единственное чистое место во всем Нью-Йорке. Ее дважды пытались даже привлечь к ответственности за столь странную инициативу. И все же Катарина была убеждена, что чистый тротуар помогает бизнесу. Пусть ее старания и не приносят денег сами по себе. Зато в Нью-Йорке никогда, кроме как ранним утром, не бывает так тихо. И у нее есть возможность спокойно поразмышлять. Помечтать. Вспомнить.

Но сегодня на улице было холодно, она работала быстро и неистово, стараясь не думать, не мечтать, не вспоминать.

Рахель… Сенатор Райдер… Джулиана… Вильгельмина… Джоханнес. Бог мой! Что же происходит в этом мире?

Опять…

Несмотря на собачий холод и ранний час, когда только воры и молочники отправляются на работу, он уже стоял на своем месте на другой стороне улицы и смотрел на нее, ничуть не смущаясь тем, что она его видит. Это был молодой человек с приятным, смуглым лицом, среднего роста, одетый так, чтобы нисколько не выделяться на благопристойном фоне общего достатка, царившем в этом районе. Сегодня на нем были вельветовые брюки и мерлушковая куртка. Он выглядел усталым и продрогшим, и ей вдруг пришла в голову сумасшедшая мысль подойти и пригласить его на чашку кофе. Но она вспомнила, какими юными и невинными порой казались нацисты и люди из «Зеленой Полиции», и остановила себя.

Сзади послышался смешок — мягкий и такой знакомый, что она замерла. Ей подумалось, что это игра воображения. Именно этот смех слышался ей, когда она мечтала или вспоминала дни юности, — столь короткой и столь далекой — каждое мгновение которой запечатлелось в памяти, и чем отчетливее, тем более сладостно-горьким оно было.

Хендрик…

Но смех раздался снова. Катарина, опустив щетку в ведро, обернулась. Она тут же принялась поправлять русые, тронутые сединой, волосы, пыталась убрать выбившиеся, пряди за уши, забыв о тяжелых резиновых перчатках, что были на руках. От холода у нее покраснел нос. Она взглянула в теплые голубые глаза Хендрика де Гира, и годы прожитой жизни как будто растаяли. Она не замечала ни глубоких морщин, ни отметин времени на его лице. Перед ней снова стоял решительный, смелый, молодой мужчина — каким он был когда-то. По крайней мере, для нее.

— Все-таки ты поразительная чистюля, — сейчас он говорил по-английски, — даже для голландки.

— Это у меня от матери. — Ее голос был хриплым и неестественным от напряжения и нахлынувшей грусти. То была грусть по несостоявшемуся прошлому. Она тоже говорила на английском. Этот язык вернул ее к настоящему.

— Ты же помнишь, мать все силы отдавала работе в Сопротивлении и всегда была очень занята. Я была младшей, но дом держался на мне. У меня поначалу не получалось вести хозяйство, но мать относилась ко мне очень требовательно, и я быстро всему научилась. Если она обнаруживала на рубашке непришитую пуговицу, то отрывала остальные, и мне приходилось начинать все сначала.

Хендрик опять засмеялся, и на этот раз она заметила морщины вокруг его глаз.

— Она всегда напоминала мне Вильгельмину, — сказал он.

Вильгельмина. Да, она всегда походила на мать. Обе были упрямыми, прямолинейными и скрытными, но по-своему любили ее. Реалистки. Так они называли себя. Может, это и было правдой. Они первыми поняли, что из себя представляет Хендрик.

Наваждение ушло, Катарина поднялась на ноги. Хендрик де Гир никогда не был ни решительным, ни смелым, а ее юность канула в прошлое. Она пошатнулась. Рядом был Хендрик, как будто вышедший из воспоминаний. Ноги затекли от долгой работы на коленках, а ведь она совсем не молодая. С того самого дня, когда она увидела его в Линкольн-центре, Катарина знала, что в конце концов он придет к ней. Может быть, даже ждала этого.

Хендрик подхватил ее под локоть и помог подняться. Она стояла рядом с ним на широкой, пустынной Медисон-авеню, и порывистый ветер трепал их волосы. У Катарины закружилась голова, и вдруг, без всякой причины, она вспомнила о булочках с корицей, которые собиралась испечь сегодня — у нее был старинный и очень хороший рецепт. Интересно, удастся ли ей когда-нибудь воспользоваться им?

— Что ты здесь делаешь? — тихо спросила она.

Он улыбнулся, задержав руку на ее локте. Сквозь старый, плотный рыбацкий свитер она чувствовала прикосновение его пальцев. Он всегда был очень крепким. И таким сильным. Даже сейчас, когда жизнь его клонилась к закату, в сомнительной кепке и какой-то нелепой куртке горохового цвета, он казался красивым и очень надежным. Если бы только она не знала его лучше.

Он сказал:

— Мне хотелось увидеть тебя.