Читаем Огнепад полностью

Плоть была не в силах вместить Каннингема, служебный долг вырвал его за пределы отведенного природой куска мяса. Здесь, в облаке Оорта, его графы распростерлись по всему кораблю. До определенной степени это относилось ко всему экипажу: Бейтс и ее роботам, Сарасти и его лимбической связи – даже имплантаты КонСенсуса в наших мозгах рассеивали нас, слегка выводя за грань собственных тел. Но Бейтс лишь управляла своими роботами, а не подселялась в них. Банда четырех на одной материнской плате запускала несколько систем, но каждая имела характерную топологию, и выступали они поочередно. А Сарасти…

А с Сарасти, как потом оказалось, вышла совсем другая история.

Каннингем своими манипуляторами не просто управлял: он скрывался в них и носил, точно шпионскую легенду, скрывая слабого исходника внутри. Он пожертвовал половиной неокортекса ради возможности видеть рентген и на вкус ощущать конформации клеточных мембран; выпотрошил одно тело, чтобы стать мимолетным постояльцем множества. Его кусочки таились в датчиках и телеоператорах, усеявших стенки вольеров. Если бы я сразу сообразил, где искать, то мог бы извлечь ключевые намеки из каждого прибора в медицинском отсеке. Биолог, как и все люди, был топологической головоломкой, но половина ее фрагментов пряталась в машинах, и моя модель оказалась неполной.

Подозреваю, что он не особо рвался к такому состоянию. Оглядываясь, я вижу ауру ненависти к себе на каждой его грани, какую удается вспомнить. Но на исходе XXI века подобному существованию Роберт видел лишь одну альтернативу – жизнь паразита, – а потому выбрал наименьшее из зол.

Теперь же ему отказали даже в этом: приказ Сарасти отсек его органы чувств. Биолог больше не воспринимал данные нутром; ему приходилось с мучениями интерпретировать их шаг за шагом, сквозь диаграммы и графики, сводившие восприятие к пресной и скучной скорописи. Передо мной стояла система, изувеченная множественными ампутациями. Система, чьи глаза, уши и язык вырезали, вынужденная на ощупь, вслепую искать дорогу среди предметов, которые она прежде населяла изнутри. Внезапно ему стало негде прятаться, и разнесенные ветром осколки Роберта Каннингема собрались обратно во плоти, где я смог наконец их разглядеть.

В этом с самого начала заключалась моя ошибка. Я так сосредоточился на моделировании других систем, что забыл о той, которая строит сами модели. Единственный враг ясного зрения – слепота: неверные посылки могут стать шорами. Было недостаточно представить, что я – Роберт Каннингем. Приходилось одновременно представлять, что я – Сири Китон.

* * *

Конечно, после моего открытия встал новый вопрос: если догадка относительно Каннингема верна, то почему мои приемы срабатывали с Исааком Шпинделем? Тот был столь же разбросан по своему интерфейсу, как и его преемник.

В тот момент я об этом особо не задумывался. Шпиндель погиб, а его убийца оставался с нами – парил под самым носом «Тезея» титанической разбухшей головоломкой, готовой в любую секунду раздавить нас. Так что тогда я был несколько занят.

Но теперь – когда уже слишком поздно что-то делать – я, кажется, нашел ответ.

Возможно, мои приемы не срабатывали и с Исааком. Он подмечал махинации с той же легкостью, что и Каннингем, но ему было все равно. Возможно, я смог прочесть его, потому что он мне позволил. А это значило – не могу подобрать другого объяснения – только одно: несмотря ни на что, я пришелся ему по душе.

А значит, по сути он был моим другом.

* * *

…Если б я смог пробудить словами чувство.

Иэн Андерсон. Повод ждать[70]

Ночная вахта. Не шелохнется никакая тварь. Не на борту «Тезея», по крайней мере.

Банда пряталась в палатке. Хищник-мигрант таился в невесомой тиши глубин. Бейтс сидела в рубке, куда фактически переселилась, угнездившись среди тактических диаграмм и сигналов с камер, чтобы неусыпно бдеть. Куда ни повернись, она везде могла узреть один из аспектов плывущей по правому борту непроницаемой тайны. Она делала что могла и сколько могла.

Вертушка кружилась неслышно. Из почтения к циркадному ритму, который сто лет корректировки и ретро-инженерии не смогли выполоть из наших генов, Капитан пригасил фонари. Я сидел на камбузе один, прикрыв глаза и выглядывая из сердцевины системы, контуры которой размывались в последнее время все сильнее, пытался составить очередное… – как там Исаак говорил? – письмо в вечность. На другой стороне барабана, вися вниз головой, работал Каннингем. Вот только последние четыре минуты он ничего не делал и даже не шевелился.

Я сначала подумал, что он читает кадиш по Шпинделю – КонСенсус подсказывал, что молиться надо дважды в день на протяжении года, если мы столько проживем. Но, выглянув из-за спинного хребта в центре вертушки, я смог считать его грани так же ясно, как если бы сидел с ним рядом. Биолог не заскучал, не отвлекся и не задумался. Роберт Каннингем оцепенел.