Читаем Огнепад полностью

Не было никакого заговора. Никого не бросили на растерзание волкам. Но у академиков имелись деканы, директора и крутые пиарщики, которые все держали в секрете и не позволили этому фиаско замарать доброе имя уважаемых учреждений. А Челу Макдональд никто прикрывать не стал. Когда страсти улеглись, и следствие закончилось, когда все положенные задницы прикрыли, а кому надо обеспечили алиби, в перекрестье прицела осталась она – одна‑одинешенька с хакнутым кодом, капающим с пальцев.

Может, ее нашла Ракши. Челу уставилась с отвисшей челюстью в потолок, после того как обезумевший от горя родственник решил, что наказание должно быть равным преступлению. Модификация своих жертв не убивала, она выжигала их и шла дальше. Можно сказать, что все заканчивалось, когда прекращались конвульсии, и не оставалось ничего, кроме растительной жизни.

Потом даже нашли парня, который это сделал: он лежал мертвый прямо в центре мини‑вспышки, сошедшей на нет из‑за карантина. Очевидно, он где‑то допустил ошибку. Но Ракши все еще охотилась (именно это слово она использовала). Не смогла отомстить тому, кто спустил курок, и принялась искать оружейника. Весь ее кипящий гнев. Множество часов, проведенных за тралением Быстронета. Имплантированная идеальная любовь, сначала превратившаяся в горе, а затем в ярость. Громкие угрозы и бормотания сквозь зубы про охоту на мертвецов, долги и «Один урод будет кишки жрать когда я до него доберусь».

Ракши Сенгупта еще об этом не знала, но она искала старину Брюкса.

***

Она стояла у входа в его палатку.

– Таракан. У меня есть кое‑что для тебя.

Дэн попытался прочесть выражение в ее глазах, но Ракши, как обычно, их отвела. Он попытался распознать язык ее тела, но тот всегда был для него шифром.

Дэн постарался говорить без опаски:

– И что там у тебя?

– Просто смотри, – она открыла окошко на ближайшей переборке.

«Она не знает. Не может знать. Ей надо посмотреть тебе в глаза для этого…»

– На что ты смотришь вообще?

– Не… на что. Просто…

– На окно смотри.

«Мне жаль, – подумал он. – Господи, как мне жаль». Брюкс с трудом перевел взгляд на переборку, на диагностическое кресло, стоявшее перед плоским экраном. Там сияла тропическая саванна, озаренная грязно‑желтым светом увядающего вечера («Африка», – предположил Брюкс, хотя характерных животных в кадре не было). Вид со всех сторон обрамляла телеметрия: ленты сердцебиения, дыхания, гальваника кожи. Слева мерцал прозрачный скан мозга, его терзало сверкание нейронов, вспыхивающих в реальном времени.

В кресле кто‑то сидел, но из‑за спинки его не было видно. Над мягким подголовником торчала голова, обернутая в сверхпроводниковую паутину томоматрицы.

В камеру попал подлокотник: на нем лежала рука. Остальная часть человека существовала только в воображении. Фрагменты тела почти потерялись среди ярких освежеванных графиков идущего от него электричества.

Сенгупта покачала пальцем: статичный кадр задвигался. Хронометр принялся отмерять время, секунду за секундой: 03/05/2090 – 09:15:25.

Что ты видишь? – Говорила не Сенгупта. Кто‑то на видео, за сценой.

– Луг, – сказал человек в кресле. Его лицо по‑прежнему было скрыто, но голос Брюкс узнал сразу.

Валери.

Трава растворилась в штормовых волнах, желтоватое небо отвердело до зимней синевы. Горизонт не сменил позицию – рассекал картину прямо посередине кадра. В саундтреке что‑то постукивало, словно ногтями по пластику.

– Что ты видишь?

– Океан. Приарктический Тихий океан. Курильское течение, начало фев…

– Океана достаточно. Базовое описание ландшафта – больше нам не нужно. Одним словом.

Намек на движение справа по центру: едва видимые пальцы Валери барабанили по подлокотнику.

Соляная равнина, сияющая в летнем зное. В туманной дали вздымался край столовой горы и темная терраса, разделявшая горизонт.

– А теперь?

– Пустыня.

Тук… тук, тук‑тук… шлеп…

Брюкс взглянул на Сенгупту:

– Что это…

– Тише.

Опять соляная равнина: столовая гора мистическим образом исчезла. Теперь из растрескавшейся земли на полпути до горизонта торчал скелет дерева: голый и желтый, как старая кость, с короной безлистных ветвей на ободранном, гладком стволе, слишком прямом для естественной формы. Тень от него тянулась прямо к камере, словно непрерывное призрачное продолжение самого объекта.

– А теперь?

– Пустыня.

– Хорошо, хорошо.

В стеклянном мозге на экране по зрительной коре пронеслась волна алых точек и исчезла.

– Сейчас?

Картина чуть приблизилась: теперь дерево оказалось прямо по центру; его ствол был прямым, как флагшток, и почти разрезал горизонт и добрую часть неба наверху.

Пятнышки появились вновь, слабая красная сыпь запачкала радуги мыльных разводов, кружащиеся в глубине мозга Валери. Ее пальцы остановились.

– То же самое. Пустыня.

В ее голосе не слышалось и намека на эмоции.

«Прямые углы, – понял Брюкс. – Они превращают пейзаж в естественный крест…»

– Теперь.

– То же самое.