Читаем Огненный поток полностью

Темница расположена в округе Наньхай провинции Гуандун. Джоду меня удивил, сказав, что тамошние условия несравнимо лучше, нежели в кантонской каталажке, где ласкаров держали в клетке, точно диких зверей. Любопытные зеваки в них тыкали палками и кричали «Белые дьяволы!».

— Это был джаханнам, нарак, ад, пекло, — покачал головой Джоду.

Стало полегче, когда арестантам вынесли приговор и отправили в Наньхай. По крайней мере, здесь их не выставляли напоказ и лучше кормили: на прежнем месте они получали только соленый рис и рисовый отвар, а теперь иногда перепадали овощи. Как-то раз им даже выдали по кусочку мяса, но Джоду заподозрил в нем свинину и отказался от пайки. «В чем дело?» — спросили тюремщики, и ласкары объяснили, что вера запрещает им нечистое мясо. И вот тогда вдруг выяснилось, что они отнюдь не единственные мусульмане в застенке. Единоверцев оказалось немало, и почти все — китайцы! Многие происходили из здешней обширной общины Хуэй, но были и мусульмане из прочих мест — турки, узбеки, малайцы, арабы. В свою среду они приняли ласкаров, как братьев. Из-за большого числа мусульман тюремное начальство ввело особые правила, и пищу им готовили отдельно. И никто их не задирал, убедившись, насколько они сплочены.

Джоду расхаживал по комнате, изредка поглядывая на меня, и рассказ его лился неудержимой лавой:

— Знаешь, Нил, лишь тогда я понял, какое великое счастье родиться мусульманином. Ты найдешь братьев повсюду, даже в китайской тюрьме. Всех мусульман связывают неразрывные узы.

— Продолжай, рассказывай подробно, — попросил я.

— Наверное, сама судьба так распорядилась, чтобы я оказался в тюрьме. Сейчас объясню. Один узник-мусульманин, человек авторитетный, иногда подкупал надзирателей, чтобы в Ураза-байрам и другие праздники к нам пускали имамов из местных мечетей. Возможно, ты не знаешь, что Гуанчжоу славится знаменитой мечетью и усыпальницей шейха Абу Ваккаса[68], дяди Пророка, да благословит его Аллах и приветствует. — Джоду смолк и показал на верхушку далекой башни за городской стеной: — Видишь тот минарет? Это мечеть Хуайшэн, которую построил Абу Ваккас. Говорят, она одна из самых старых в мире. Паломники из дальних мест, таких как Каир и Медина, приезжают поклониться мечети и усыпальнице. Иногда в тюрьму приходил имам мечети Хуайшэн и руководил нашей молитвой. Однажды во время Рамазана он привел с собою паломника — шейха из Адена, что в аравийском Хадрамауте. Звали его Муса Аль-Кинди. Позже мы узнали, что этот низенький, непримечательной внешности купец объездил весь свет: Аравию, Африку, Персию, а в Индостане бывал в Бомбее, Мадрасе, Дели и два года прожил в Калькутте. Но тогда я этого не ведал, и потому вообрази мое изумление, когда он заговорил со мной на бенгали, да еще известил, что в тюрьму пришел ради меня! «Как так? — опешил я. — Мы не знакомы и никогда не встречались». И тогда шейх сказал, что видел меня во сне: ему явился молодой бенгалец-ласкар, мусульманин, еще не постигший истин Священной книги. «Что за дела? — возмутился я. — Ты хочешь меня оскорбить?» В ответ шейх усмехнулся: разве он сказал неправду? «Ты ничего обо мне не знаешь и не смеешь так со мной говорить!» — взбеленился я. Он опять улыбнулся и пообещал, что вскоре я пойму смысл его слов.

Прошло несколько дней, и я повздорил с одним надзирателем, обвинившим меня в воровстве. Тюремщик хотел меня ударить, но я увернулся, и он, грохнувшись наземь, сильно расшибся. Дело приняло серьезный оборот: меня обвинили в нападении на должностное лицо и перевели в камеру смертников. Тебя тоже казнят, посулили тюремщики, и я им поверил. А как было не поверить? — Джоду перестал расхаживать и коснулся моей шеи. — Ты знаешь, как здесь казнят осужденных? Их привязывают к стулу и душат удавкой. Я это видел десятки раз и ждал, что так же поступят со мной. Представь мое состояние и мой ужас. Но потом произошло нечто странное. На другой день после Бакри-Ида[69] один охранник-мусульманин отвел меня в сторонку и сказал, что накануне ходил поклониться усыпальнице Абу Ваккаса. Там он встретил шейха Мусу, который передал мне подарок — свой амулет. — Джоду закатал рукав и показал медный браслет над сгибом правой руки. — Я его надел, и той же ночью мне приснилось, будто на Юм Аль-Кияма, Судном дне, я держу ответ за свою жизнь. И я вдруг понял: боюсь-то я не смерти, а того, что будет потом, когда я предстану перед ликом Судии. Меня охватила дрожь, и я, скорчившись на циновке, впервые в жизни почувствовал истинный страх Божий. Я осознал, что хоть исполняю мусульманские обряды, но душа моя черна и весь я погряз в позоре и дурных поступках. Я вырос в доме греха, где моя мать была содержанкой неверующего Ламбера, где Полетт и я носились по округе, точно дикари, не помышляющие о вере и даже не скрывающие свой срам.

Джоду говорил бесстрастно, словно на время покинул свое тело и наблюдал за собой со стороны.