Читаем Огненный поток полностью

Во второй половине дня состоялся борцовский турнир, устроенный Кесри в надежде, что состязание отвлечет солдат от мыслей о неминуемом походе. Сам он выступил в роли рефери, и все прошло гладко, однако было заметно, что борцы не вкладывают душу в поединки, больше походившие на тренировочные схватки, и даже публика не подбадривала соперников.

Затем ротный пандит, тоже отправлявшийся в Китай, провел пуджу, завершив ее декламацией Хануман-чалисы[70]. Кесри рассчитывал, что привычный обряд затушует мрачные события последних дней – дезертирство, казнь, зловещие предзнаменования и прочее. Но, похоже, он только усугубил дурные предчувствия, что было видно по тому, как истово молились солдаты.

Вечером конторщик прислал полдюжины писарей, чтоб те под диктовку сипаев написали их последние письма домой. Перед казармой писари установили конторки, вокруг них сгрудились солдаты. Кесри диктовал первым и, понимая, что все его слушают, старался удержать оптимистическую ноту. Адресуясь к своему брату Бхиму, он сказал:

– Завтра мы отбываем в Маха-Чин, но вскоре вернемся, обогащенные премиальными выплатами за участие в заморском походе. Обо мне не тревожься, ибо высокочтимый командующий обеспечил нас хорошим провиантом и всяческой заботой. Как вернусь, на премиальные деньги хочу прикупить земли к нашим семейным владениям. Надеюсь, что нынче урожай мака был хороший. Расплатился ли ты по ссуде от агентов компании? До конца года, пока не наступила пора новой маковой посевной, на моих полях выращивай рис, горчицу, овощи. Передай моим жене и детям, что скоро я привезу им много подарков.

Солдаты слушали Кесри внимательно, однако немногие разделяли его оптимизм. Когда подошла их очередь диктовать, в тоне почти каждого сипая сквозила обреченность.

“Завтра наша часть отбудет в Маха-Чин, чтоб воевать за высокочтимого командующего. Когда вернемся – неизвестно. Скажи папе с мамой, чтоб не тревожились за меня. Здоровье мое хорошее, только последний месяц провалялся с лихорадкой в лазарете. Если меня убьют, не горюйте – я погибну в воинском облачении, с мечом в руке. Без меня забота о моих жене и детях ляжет на вас. Если вдруг начнется волынка с моей пенсией, пусть кто-нибудь съездит в Патну и подаст жалобу в районную управу. Вдобавок получите мое жалованье и премиальные. Смотрите, чтоб вам выдали всё. Этих денег должно хватить, чтобы поднять детей”.

Или вот:

“Мы отправляемся в ужасную даль, о которой ничего не знаем. Если не вернусь, пусть мое поле с манговым деревом перейдет брату Фатех Сингху. Печалюсь, что не выполнил свои обязательства перед семьей. Лишь из-за этого мне жалко умирать. А так – долг каждого раджпута отдать жизнь за честь своей касты. Я готов к тому, что может случиться”.

Настроение солдат давало веский повод для беспокойства. Погрузка на корабль была своего рода смотром, за ней внимательно наблюдали английские командиры. Сипаям надо было кровь из носу выставить себя молодцами, но в их нынешнем состоянии это казалось маловероятным.

Однако на другой день вторая рота дала Кесри повод преисполниться гордостью, ибо выглядела безупречно. Под барабанный бой и пение флейт, высвистывавших мелодию “Войско”, колонной по двое солдаты вышли из западных ворот форта. На берегу они перестроились в шеренгу и, слаженно взяв ружья на караул, выслушали “Военный устав”, зачитанный майором Болтоном. Затем повзводно сели в шлюпки, которые доставили их на борт “Лани”. Покончив с перевозкой живой силы, шлюпки загрузились артиллерийскими орудиями, приданными роте.

На корабле сипаев встретила обозная команда, прибывшая раньше. Она уже кое-как подготовила трюмы, но, вопреки всем ее стараниям, сумятицы избежать не удалось. Многие солдаты впервые ступили на борт океанского судна и были вконец обескуражены, очутившись под палубой. Страсти накалились, и, как всегда, досталось обозникам, отведавшим изрядно затрещин и пинков.

Кесри наблюдал за бедламом недолго и навел порядок, рявкнув так, что дрогнули переборки:

– Кхабардар! Смирно!

Затем он прочел короткую лекцию, от которой у солдат, застывших возле гамаков, перехватило дыхание. Кесри перечислил поджидавшие их напасти: морская болезнь, течи, безумство предметов, летающих во время шторма, и прочее. Но это все пустяки, сказал он, а вот главная беда – ласкары. Свет не видывал таких негодяев: все до единого воры, пьяницы, блудодеи и забияки, у которых бошки тверже пушечного ядра. Заклятые враги сипаев, ласкары всех обворуют за милую душу, а потому следует держать ухо востро, особенно когда они, точно обезьяны, шныряют по мачтам.

Присмиревшие солдаты начали обустраиваться, и Кесри не хватило духу оставить их в трюме, когда настало время кораблю поднять якорь. Он позволил сипаям выйти наверх, чтобы бросить прощальный взгляд на город.

Возглавив их череду, Кесри вышел на палубу как раз в тот момент, когда “Лань” пришла в движение и в форте Уильямс тотчас салютовала сигнальная пушка.