В селе моем одна тысяча триста жителей. И они не обойдены развалом былого, хоть и скромного, благополучия. Старики, в основном. Молодым еще ВСЁ предстоит, коль будут взирать на происходящее нетрезвым, а то и наркотическим взором.

Иду вечерней улицей; похрустывает упругий снег на дороге, а я думаю и о своих далеко не юных годах. И из каких-то весей, из небесных, что ль, дум, возникают они, не столь и давние строки соотечественницы из немыслимой Австралии – письмо в мою газету, большое письмо о тамошней жизни русских. А мне едва ль не наизусть помнится следующее:

«... В Мельбурне нас было три-четыре тысячи русских людей, теперь думаю, больше, – писала свояченица моего венесуэльского крёстного Волкова Маргарита Даниловна Романовская. – Есть у нас собор в центре города, начали строить новую пятиглавую церковь. Церковную службу ведет молодой, хорошо образованный батюшка. Есть Русский Дом с библиотекой, литературным кружком, столовой, приемным и концертным залами, бильярдом. Есть театральный кружок для молодежи. Есть дом для пожилых, есть больница, свой оркестр. В Сиднее русских в два раза больше, культурная жизнь бьёт ключом. Издаётся еженедельная газета.

Мы с мужем пенсионеры, но, слава Богу, прожить на пенсию можно. Обе дочки замужем. У нас дом, машина, земля у моря и караван (домик или, лучше сказать, комната на колёсах)... И, конечно, любим всё, что связано у нас с родиной, Россией...»

В Венесуэле мне говорили эмигранты: «Возможно, что вы будете сравнивать свою российскую жизнь с нашей, материально более благополучной... Не делайте этого! У Вас есть то, чего нет у нас. У Вас есть Родина, Россия!»

И привиделся вдруг тот, в международном лайнере, распластанный в хмельной и маятной позе русский рыбачок, руки и ноги которого прочно были прижаты к железной самолётной палубе увесистыми, коваными каблуками «мучителей-спасителей», что не дали не помнящему себя человеку свершить трагедию в земном небе.