Читаем Огненный крест полностью

Явившись в гости, я тотчас летел в соседний гастроном за продуктами – хлебом, колбасой, сыром, какой-нибудь рыбной консервой, за бутылкой десертного вина, которое уважал Аркадий Александрович. Затем я наводил относительный порядок в жилище, против чего прямо-таки бастовал хозяин. Он беспокоился, вероятно, что я нарушу порядок в его бумагах и книгах, их было немного, но лежали они в постоянном месте. Бумаги я не шевелил, лишь по-флотски орудовал мокрой тряпкой, ликвидируя тропинки, протоптанные домашними шлёпанцами в слое пыли – на кухню, в ванную, к входной двери. И мы располагались попировать, расставив снедь и рюмки на расстеленной газете, отмечали встречу. Выпив пару рюмок десертного, Аркадий Александрович вспоминал, что когда-то работал в 30-х годах в одной редакции с известным журналистом Кольцовым, знакомил меня со своим творчеством, на декадентский старинный манер распевно декламировал те же, что и на прошлой встрече, видимо, любимые им, строки:

Продолжение не помнится, но затвердилось, что «Аляска» рифмовалась с «глазками», стихотворение посвящалось любимой жене, ударнице московского автозавода, арестованной по ложному доносу, сгинувшей в НКВД, от которого у самого Аркадия Александровича остались (в память о допросах) изуродованные ногти на пальцах рук, под которые ягодовские следователи загоняли толстые швейные иголки. Как-то неосторожно спросил об этих синих вздутиях ногтей... Дед прослезился, часто задышал, замотал головой и я больше никогда не задавал ему «лишних» вопросов.

В НКВД у бывшего старшины эскадрона, у фрунзенского красного конника Кеворкова отобрали оба ордена, а также Почетный туркменский халат, которым взамен Почетного революционного оружия – шашки – награждал Аркадия сам Фрунзе. При освобождении из тюрьмы – все ж разобрались, что арестовали ошибочно! – орден вернули только один (роскошный халат следователь наркома Гершеля Ягоды презентовал, наверное, своей Саре). И теперь, прикрутив «Красное Знамя» к лацкану выходного пиджака рядом с медалями за Великую Отечественную войну, Аркадий Александрович с наградами не расставался. Почти ежедневно обряжался он в единственный свой парадный гражданский костюм, позвякивающий медалями, ехал на автобусе и метро в Парк имени Горького, где собирались такие же, как он, ярые шахматисты, такие же деды-ветераны. Не изменял он своей привычке и тогда, когда я завертывал в гости. Он вручал мне ключи от квартирки, где так уютно было готовиться в одиночестве к очередному институтскому экзамену.

Случалось, что приходил другой гость, соплеменник Аркадия Александровича, его ровесник, хорошо побритый, «обуржуазившийся» при брежневском режиме врач-стоматолог. Они садились за шахматы, разговаривая вначале на русском. Потом разговор вскипал, и старики, переходя на очень высокие тона, выкрикивали и жестикулировали – в достойном вихре своих горячих кавказских кровей. Дед-стоматолог всё возражал, оправдывался, а мой дед, именуя его «буржуем», «отступником», «обывателем», не унимался, переходя то на родной армянский, то обратно на русский, в котором, конечно, побольше отыскивал хлестких междометий.

Засиживались они до глубокой ночи, а то и до утренней зари, отодвигали шахматы, гоняя чаи, споря все о той же политике. До меня, устраивавшегося у порога на ветхом матрасе и на желтой простыне, пахнувшей окопом первой мировой войны, куда клопы в поисках добычи доползали только к утру, долетали кипящие армянские фразы, среди которых мелькали имена современные и далекие – Микоян, Молотов, Крупская, Стасова, Серго... Серго Орджоникидзе фигурировал часто. Потом – Брежнев, Суслов... Конная Армия, Туркестан, Перекоп, Фрунзе, басмачи, энкаведисты... И опять – Брежнев, Косыгин... Имя последнего произносилось с почтением, это запоминалось особо остро тогда, когда клопы, одолев «нейтральную полосу», наваливались на меня скопом, изголодавшиеся, и уж тогда для меня был сон не сон – мучения.

Герой гражданской... редкий случай, когда простой конник-рубака, а им стал Аркаша в пятнадцать лет, получил два Красных Ордена; пенсию же имел, похоже, небольшую. Точно, небольшую! Всего шестьдесят советских рублей. Но не вспомню ни одной жалобы от старика по сему поводу...