Читаем Огненная кровь полностью

Матол наконец выпустил руку девушки. Два ее пальца покраснели и пошли пузырями. Такие ожоги заживают, если ночь продержать руку в ведре со льдом и неделю – в повязках. Тристе попыталась прижать руку к груди, но цепи не пустили. Глаз она не закрывала, но видела сейчас только нависший над ней ужас пытки.

– По-моему, она по-настоящему испугана, – шепнул Каден Тану. – Это не притворство.

Он удивился, заметив, что монах серьезно обдумал его слова, прежде чем покачать головой.

– Наблюдай, – велел он.

– Как ты прошла кента? – спросил Матол, рассеянно водя над пламенем своей ладонью – быстро, чтобы не обжечься.

– Не знаю, – выдохнула Тристе. – Я никогда не видела кента.

В том, как она произнесла это слово, была некая странность, и Каден сделал зарубку в памяти – обдумать позже.

– Я просто… упала и очутилась на другой стороне.

– Видали? – обратился Матол к двум другим ишшин. – Девушка ни в чем не виновата. Она просто упала.

Тот, которого он назвал Мандерсином, захихикал:

– Может, нам ее отпустить?

– Может, и так… – Матол сделал вид, что обдумывает эту мысль, затем покачал головой. – Не-а, давайте еще ее помучаем.

Все, что было дальше, произошло слишком быстро, чтобы охватить разумом. Когда Матол снова потянулся к запястью Тристе, Каден вошел в сама-ан, вырубая картину в памяти. Но осознать увиденное, действительно рассмотреть то, что случилось, он сумел только позже. И тогда тоже мало что понял.

Тристе, только что едва не захлебывавшаяся ужасом, увернулась от протянутой к ней руки. Кандалы оставляли ей совсем немного свободы, но она выбросила руку и сама поймала запястье мучителя. Движение было молниеносным и точным, как удар притаившейся в кустах змеи. Матол не успел опомниться, как она с силой дернула, опрокинув его на себя. Мандерсин, выронив фонарь, с бранью отшатнулся. Губы Тристе оказались у самого уха главы ишшин.

– Придет час… – зашипела она голосом холодным и темным, точно камень подземелья, и начисто лишенным страха, – когда боль, которую ты мне причинил, будет тебе слаще мечты о счастье; когда ножи и огонь покажутся тебе лаской. Тогда я услышу твои мольбы, но замкну слух для твоих криков, и обширное озеро моей милости иссякнет, обратившись в сухую пыль.

Каден понял, что ее тонкие пальчики выкручивают широкое запястье Матола, когда что-то хрустнуло, – лицо ишшин свело судорогой, он наконец восстановил равновесие и шарахнулся к стене, баюкая сломанную руку и грязно ругаясь.

Все это продлилось несколько вздохов, однако Рампури Тан и не подумал вмешаться, не остановил Тристе, не помог ни Мандерсину, ни Матолу. Все это время он мерил девушку холодным оценивающим взглядом.

– Ты видел? – тихо бросил он, когда все кончилось.

Каден тупо кивнул. Ему оставалось только таращить глаза. На миг его взгляд столкнулся со взглядом Тристе, и тот был… каким же? Каден тщетно искал слово. Плотоядным? Царственным? Он, казалось, забыл язык. А потом, словно вода ушла сквозь сито, взгляд Тристе опустел.

– Каден… – слабым, разбитым голосом зашептала перепуганная пленница. – Каден, прошу тебя, помоги.

На одно мгновение все застыли. Потрясение стерло с лица Мандерсина усмешку. Он ошалело таращился на пленницу. Смотрел на нее и Тан, но в его взгляде не было смятения, как у ишшин, и Киль тоже смотрел на нее колодцами глаз, свесив перед собой связанные руки и опираясь на остолбеневших стражей. Обводя глазами их лица, Тристе, как видно, прочитала растерянность и медленно зреющую ярость.

– Нет… – Она затрясла головой. – Нет.

Это слово словно пробудило Матола ото сна наяву. Приподняв сломанную руку, он взглянул на нее, как на смятую мышеловкой мышь, и обернулся к Тристе.

– О да, – заговорил он, снова подступая к ней.

Боль сломанной кости должна была нестерпимо усиливаться, но он, словно забыв о ней, обратился к Мандерсину.

– О да. Подай мне что-нибудь горячее, или твердое, или острое! – рявкнул он. – А лучше все сразу. Хватит мне нежничать с этой сукой. Пора забраться в нее поглубже, посмотреть, что там внутри.

– Нет.

Каден с удивлением понял, что это слово сорвалось с его губ. Вмешиваться сейчас, перед ледяной свирепостью Матола, было безумием, самоубийством. И все же он не раздумывая шагнул вперед.

– Это не работает, – проговорил он. – Все ваши способы бесполезны.

– Не лезь, Каден, – предостерег Тан, голос его звучал тихо, но каждый слог падал, как камень.

Каден покачал головой:

– Я целыми днями никуда не лез.

Он почувствовал, как несется по жилам кровь, начал было ее замедлять, но сразу отпустил. Он мог убить в себе чувства, но сейчас они были ему нужны – нужен был гнев, чтобы не отступить перед Матолом и остальными и чтобы чем-то помочь Тристе.

– Я понял, что она не то, чем кажется. Теперь я это вижу. Я осознаю, что она может быть даже кшештрим, но это… – он указал на окровавленные орудия пыток, – не работает. Это бесполезно.

Матол, отвернувшись от Тристе, уставился на него. А когда заговорил, голос его звучал не громче шепота:

– Ты явился сюда, в мою крепость, в мое Сердце, ты привел в наше убежище эту нечеловеческую тварь и еще заступаешься за нее? Хм.