Читаем Огненная чайка (СИ) полностью

Мистер Эррони приходил, задавал дежурные вопросы, устраивал тесты. И в один прекрасный день сообщил:

— Радуйся: если твоё состояние не ухудшится, тебя в скором времени переведут в общую палату.

— Я рада.

— Хорошо, отдыхай.

Он вышел, захлопнув дверь.

«Я и так отдыхаю. Целыми днями отдыхаю. Интересно, когда я смогу отдохнуть от этого отдыха?»

Тупое равнодушие. Навязчивая одержимость. Мне нужно сказать Нелли что-то. Но что? Что? Это не даёт мне покоя. Я запуталась в своих мыслях, и порой мне казалось, что это уже не я.

Что-то новое рождается во мне. А может, оно всегда во мне было?

Лапмочка мигает. Её давно пора поменять, но никто не хочет. Всем лень. И не надо. Тут всё старое, застыло во времени. И эти пыльные коридоры, надписи на стенах, грязная плитка туалета, хорошо спрятанные окурки в туалетах, скрипящие качели в саду. Анахронизм. Вневременные чертоги.

— Собирайся. Тебя переводят в общую палату.

«Чему там собираться? У меня никаких вещей с собой».

Меня встречают родители. Дали мне стопку журналов, шарфик, шапку, свитера, платья, юбки, брюки. Подачки строго проверялись персоналом. Потом отводят в общую палату. Я открываю скрипучую дверь в невиданный, крохотный и замкнутый мир. Пахнет порошком, спиртом и мятой. Только одна кровать занята. То была Нелли. Она усердно переплетает косички, ей помогает Ромео.

— Зои! — вскрикивает она, заметив меня.

Нас оставляют. Она кидается мне на шею. Ромео приветственно кивает.

— Какой сейчас день? — спрашиваю я.

— Пятое ноября, — радостно отвечает Нелли. — Ты всё пропустила.

— Ничего, скоро зима, — успокаивает Ромео. — Всё наверстаем.

Он вертит в руках радиоприёмник.

— Ты его настроить забыл, — всовывается в дверной проём девочка.

Я сажусь на кровать рядом с Нелли и Ромео. Радио громко шипит, Ромео шипит вместе с ним. Нелли покатывается со смеху.

— Как забыл, если не забыл? — огрызается Ромео.

— Вот это колёсико, — устало сказала девочка.

Она протягивает руку и вертит колесико. Вскоре сквозь шипение начинают пробиваться обрывочные звуки песни. И этого хватило, чтобы Нелли оживилась, а девочка скривилась.

— О нет, только не он, — простонала девочка.

— Мариам, ты ничего не понимаешь в хорошей музыке, — снисходительно сказала Нелли.

— Давайте на моё переключим, чтобы никому не было обидно, — миролюбиво предложил Ромео.

— Опять канал для латиносов? — разозлилась Мариам. — Вы мне не даёте слушать мою любимую музыку! То визги, которые обожает Нелли, то мексиканские мяукания! А я, может, блюз хочу послушать…

— Это ещё хуже, чем-то, что слушает Нелли, — сказал Ромео.

Я молча подошла к радиоприёмнику и переключила на какую-то станцию. Заиграло диско.

— Дискотека! — воскликнула я.

Потом вскочила на кровать и принялась танцевать. Нелли засмеялась и присоединилась ко мне. Мы взялись за руки и принялись лихо отплясывать сальсу. Ромео хлопал в ладоши, Мариам хлопнула себя по лбу. Забавляясь над испанским стыдом девочки, мы хором подпевали:

Ты не кто иная, как охотничья собака,

Которая всё время лает.

Действительно, ты никогда не ловила кролика,

И ты не друг мне!

И сказать, что у нас не было слуха — ничего не сказать. Мы были бездарностями. И нам это нравилось. Это была моя первая тёплая компания. После мы не один раз так собирались. Сбегали во время отбоя, негромко включали радио, сооружали палатки из подушек и одеял и прятались там, представляя, что сидим в пещере у костра и рассказываем истории. Иногда к нам приходил Брайан, приносил гитару и пел. В основном то были «Вкус мёда» и «Лестница в небо». Играл отлично, а вот пел — не очень. И примечательно то, что мне ни разу не удавалось поговорить с Нелли. Даже когда пришла Кларисса. Девочка из клуба шахмат, тихоня, известная своим странным поведением в начальной школе и удивительными россказнями о её снах. Мы её приняли к себе, но было уже не так весело. Замечала это только я, чувствуя отчуждение. И его источником была она. И потому я втихую начала её ненавидеть.

Вместе с ней пришёл Блейн. Ужасная язва, рисующий срамные места и ничего кроме них, и жутко невыносимый тип. И в то же время самый проницательный человек во всей больнице. Быть может, и во всём городе. Мудрец с плащом из «Млечного Пути». И глаза золотые, как лава, как янтарь, как Солнце. И он был жутко влюбчивым типом. Достаточно было не послать его — и он бегал за тобой хвостиком, посвящая тебе «портреты». Но наших девочек такие ухаживания совершенно не трогали. Они, конечно, любили его, трепали по голове, тискали, хохотали, а порой убегали от него, но становиться его музой не желали.

— Гляди, Нелли, что я нарисовал!

Показалась голова Блейна. Он демонстрировал нам гигантский лист с не менее гигантским рисунком. Мариам закричала и чуть не свалилась с кровати. Ромео прикрыл глаза руками. Нелли заржала. Кларисса сморкнулась и принялась кашлять.

— Что же ты свою специализацию расширять не желаешь? Порисуй, например, лица…

— Это лицо! — не своим голосом закричал Блейн. — Не видишь, что ли?!

— Не вижу! — вторила ему Нелли. — Это гениталии!

— Вы можете заткнуться?! — заорала я. — Музыку из-за вас не слышно!