Читаем Оглоеды. Рассказы полностью

Пригревало осеннее солнце. Вчерашние гроздья хмурых туч рассеялись. Кошки нежились в тёплых лучах на кишке теплотрассы. Лёгкий ветерок поспевал за Прокудиным, обгонял, нежным порывом прикасался к лицу, словно нежная рука супруги. Влажная слякотная земля хлюпала под подошвой, что слегка расстроило Прокудина. Хорошо, что не погнушался и нацепил зимние ботинки, не так страшно изгваздаться и ноги вряд ли замочишь.

Ковёр из падших мокрых листьев завораживал яркими красными, жёлтыми, оранжевыми красками. Дети лазали по скатным крышам гаражей: румяные, озорные, без тени страха. А дома жена свекольный суп готовит. И только эта мысль подстёгивала его вернуться домой обратно. Но нет, не стоит поддаваться желанию. Нужно закончить повесть. В такой, как этот, день только и остаётся, что писать.

На трамвайной остановке дождался трамвай с номером два. Прокудин влез и огляделся. Пусто в трясущемся вагоне, семь старух, с агрессивным любопытством рассматривают его, сканируют с ног до головы, за котомки свои держатся заскорузлыми клешнями. Полная кондукторша всем своим не возмутительным ленивым видом даёт понять, что ему лучше подойти и оплатить, чем она сама сойдёт со своего пригретого места. Подошёл и оплатил.

Устроился Прокудин в конце вагона, отдельно от всех. На колени рюкзак положил, всматривался в окно и развивал сюжет, не обращая внимания на действительность, проносящуюся перед носом.

Высадился он в центре города. Ноги привели к кафе-бару «Меридиан», заказал виски сто грамм и шоколад, так, для затравки. Переместился во второй зал, в первом было многолюдно, посетители соблюдали воскресенье. Расположился за столиком, разложился листами с текстом, пригубил к роксу с виски, закусил долькой шоколада, ручку в руку и писать.

Писал Прокудин быстро, а сочинял ещё быстрей, не отвлекаясь ни на что, от азарта закусив язык. Перо так приятно шуршало по чистой ароматной бумаге, рождая буквы, воплощая их в слова, превращая текст.

Прокудин прервался на мгновение, осушил рокс до дна, проглотил оставшуюся дольку, похрустел пальцами. Взор его одержим. Посидел с минуту с запрокинувшейся головой и вернулся к повести.

Прокудин позже покурил на улице, руки его взволнованно дрожали. Счастье изнывало внутри, он едва не прыгал от радости. Ведь он сочинил уникальную вещь всех времён и народов. Хотелось об этом говорить с каждым посетителем «Меридиана».

Заказал ещё сто грамм, залпом вмазал и закончил повесть так: основной персонаж — бывший лидер повстанческой анархической армии сидит на стуле в тёмной комнате напротив окна, где стелется кроваво-красный закат, лик его изувечен шрамом, он дохает туберкулёзным кашлем, после чего вытирает уста платком, собирая кровь с губ, и понимает, срок пришёл, вот и конец света наступил; парижский ветер дует в раскрытую настежь форточку, а на ум приходит вольный ветер родной земли, с которой погнан был, словно рогатый чёрт ладаном; последний воин, боровшийся за народную волю, догорает как спичка на далёкой чужбине, где и будет погребён. Последняя фраза будто не из головы пришла, а, наоборот, казалось, она проявилась извне, из божьей кладовки, где и хранится подобная красота мыслей и словосочетаний.

Прокудин отложил ручку, перечитал концовку и в не себя от гордости выдавил улыбку. Произнёс:

— Это шедевр!

Напечатали повесть Прокудина, и понеслось-поехало. Подпустили его как дворового шелудивого пса к ноге, по холке погладили.

Хвалили его, перехваливали, по плечу дружелюбно нахлопывали, мол, «ничего себе написал», «образно», «символично», «про нас, про народ», «а концовка-то, концовка, ну и концовочка, аж за душу берёт», «вот это писатель, всем авторам автор», «чего уж там греха таить, Писатель с большой буквы». «А какая полифония персонажей, словно краски на палитре, а сюжетная канва… как морская волна, накатывает и накатывает на кромку прибоя, ещё никто так изящно не извращался над историей», имела честь заявить одна именитая дряхлая поэтесса.

Превозносили Прокудина на светских раутах: на юбилеях известных писателей, поэтов, краеведов, — «а вот ваша повесть про лидера анархистов…», «сильно, сильно, сильно», «столько боли и страдания», «я словно себя увидел», «слёзы наворачивались».

Прославление привело Прокудина к порогу Союза писателей, там его встретили льстиво, трепали плечо, но за глаза, после ухода его, говорили: «ишь ты умудрился вылезти — из грязи в князи», «всё благодаря славному имени, так бы и сидел у себя в типографии», «интересно, что дальше этот напишет», «ничего не гарантирую, но, думаю, вещь слабую», «дай-то бог», «именно, дай нам бог».

Прокудину же не на что было жаловаться, даже нравилась сложившаяся вокруг него ситуация. Его стали узнавать, у многих его имя был на слуху. Но проблема заключалась в другом положении, начались трудности в сочинительстве. Вроде и идея приходила уникальная, а когда рождалась словом на бумаге, то уродством казалось. Словоблудие так и пёрло из него, и от того он начал маяться, лениться и раздражаться. Он чувствовал, какую-то гниль внутри, в своём сознании.