Читаем Офелия учится плавать полностью

Правда, у него на пальце обручальное кольцо, но это меня не останавливает. Замуж я за него не собираюсь. Да, родные мои, теперь, в сорок один год, я могу, наконец, то, на что мужчины способны по природе: влюбиться телом, не расплачиваясь за это душой. То есть я надеюсь, что способна на это, ибо именно это я собираюсь сделать.

Ровно в десять я в отеле «Меридьен». Концерт изумительный. Проспер Дэвис играет только для меня, а потом мы опять сидим вместе до пяти. На этот раз так близко друг от друга, что касаемся ногами. Время от времени он берет мою руку. Говорим меньше, подолгу смотрим друг другу в глаза.

Я опять еду одна домой, когда на улице уже рассвело. Опять он машет мне рукой на прощание. Но перед тем как мне сесть в машину, мы целуемся. Я становлюсь на цыпочки, обнимаю его за шею, целую в губы и почти теряю сознание от упоения.

— Тебе правда надо идти? — грустно спрашивает он. Я киваю. Но даю ему свой телефон. Только я прихожу домой, как он уже звонит.

— Можно прийти к тебе? — Его голос звучит еще глуше, чем обычно.

— Где ты?

— Наверху в своем номере. Я не могу заснуть. О, малютка, я должен увидеть тебя. — Он говорит медленно, тягуче, с тем хрипловатым эротическим тембром, который сводит меня с ума. И почему, черт подери, я не осталась у него? Может мне это кто-нибудь объяснить? Я знаю, что этот мужчина хорош для меня. Моя интуиция совершенно четко подсказывает мне это. Для чего строить из себя неприступную белую богиню? Потому что у него другой цвет кожи?

Я лежу, вытянувшись на своем диване и прижав трубку к уху.

— Ты одна? — спрашивает Проспер, с трудом уняв дрожь в голосе.

— Да. Совсем одна. — У меня на глаза наворачиваются слезы. Я настолько одинока, неудовлетворенна, разочарована, как еще никогда в своей жизни. Я — самый одинокий человек на земле. Три месяца без любви! Крупные слезы катятся по моим щекам.

— Ты плачешь, Офелия?

— Нет, — всхлипываю я.

— Ты устала? Хочешь спать?

— Нет, нет!

— Хорошо, через десять минут я буду у тебя. Где ты живешь? — Я колеблюсь одно мгновение. В этой квартире у меня еще не был ни один мужчина. Надо ли приглашать его сюда?

— Офелия! Ты меня слышишь? Я записываю. Как называется твоя улица?

Я набираю воздуха в легкие и диктую ему свой адрес.

Это была самая прекрасная ночь в моей жизни.

Из целого моря других ночей она выдается как купающаяся в солнечных лучах горная вершина из облаков. Собственно говоря, я считала, что знаю все о любви и страсти в свой сорок один год и со своими сорока тремя любовниками (не считая парижских), и казалась сама себе экспертом. Но век живи — век учись.

Встреча с Тристрамом в день моего тридцатилетия открыла новую эру. Долгое время я полагала, что ничто не сможет превзойти тот мой опыт. Но Проспер Дэвис подарил мне еще один звездный час, подняв меня на целую ступень выше. С ним я испытала вершину того, что мужчина и женщина могут дать друг другу, полный экстаз! Но не буду забегать вперед, все по порядку.

Положив трубку, я соображаю, что у меня очень мало времени. В шесть утра Париж пуст, и чтобы добраться от Порт-Мэйо до Пантеона, нужно максимум двадцать минут. Слишком мало времени, чтобы принять ванну или всерьез заняться туалетом. Поэтому я быстро мою тактически важные места (между пальцами на ногах, между ног и под мышками), кладу чистые пушистые полотенца и новое, гвоздичное мыло и как раз успеваю застелить постель свежим бельем, самым красивым, какое только обнаруживаю в шкафах моего оперного директора. Бледно-розовое, из мягкого, блестящего шелкового сатина. На подушках широкие плиссированные края, простыни украшены по периметру вышивкой.

Управившись, я разглаживаю покрывало и бросаю взгляд на роскошный балдахин из индийских тканей. Когда я спала здесь в первый раз, я грезила о романтических приключениях. И что произошло? Ничего. И, наконец, сегодня, три месяца спустя, большая французская кровать будет освящена! Кто бы мог подумать, что на это потребуется так много времени?

Я задергиваю тяжелые шторы, наношу капельку розового масла за уши и босиком возвращаюсь в салон. Вот уже раздается звонок в дверь. Проспер! Он уже здесь! Сердце колотится, в животе колет, силы покидают меня, я не в состоянии сделать ни шага. Опять раздается звонок, долгий, настойчивый, еще один.

— Офелия, — слышу я его низкий голос, — это я. Открой!

Голос возвращает меня к жизни. Я мчусь к двери, открываю, и вот он уже стоит передо мной, темнокожий исполин, в легком смущении. Еще красивее, еще элегантнее, чем на концерте. Он переоделся, на нем светлый льняной костюм, свежая рубашка в красную полоску, а вместо галстука — красный шейный платок. На мне только белый махровый халат. Все равно меня скоро разденут!

— Извини, — говорит Проспер, — все-таки вышло дольше, чем десять минут.

— Ничего. Заходи!

— Это твоя квартира? — удивленно спрашивает он. — Потрясающе! — Он проходит через салон, открывает концертный рояль, берет несколько аккордов. — Хорошее пианино. Ты играешь?