Читаем Одолень-трава полностью

Лес был смешанным; рядом с монашески темными елями багряным огнем горели осины, тихо осыпали золотые червонцы белоствольные березки. Нет-нет да выходили из лесной чащи к дороге кряжистые, еще почти не тронутые осенней желтизной дубы.

Маша спросила, не приходилось ли ему видеть репродукцию картины Рериха «Сергий Радонежский».

— Нет, не приходилось.

— Жаль. Радонеж протекает совсем недалеко. Где-то в этих местах Сергий вел свою отшельническую жизнь… Ну, а уж «Видение отроку Варфоломею» Нестерова, конечно, знаешь?.. Здесь, в Абрамцеве, писано…

Маша рассказывала о первых знаменитых хозяевах усадьбы — Аксаковых, об известном меценате Савве Мамонтове, который уже в начале нынешнего века сделал Абрамцево чем-то вроде Дома творчества для многих и многих художников.

— В Абрамцеве подолгу живали и работали Репин, Врубель, Поленов, братья Васнецовы…

А Дементий слушал, и у него к чувству радостного волнения от близости Маши, от того, что она рассказывает ему, чего «в школе не проходят», примешивалось уже знакомое чувство горечи от сознания своего дремучего невежества. Ничего-то этого он не знает! И можно представить, какое распрекрасное мнение о нем складывается у Маши… Вот и опять получается, что он — из одного, а она — из другого мира.

Между тем Маша замолчала и, приостановившись, вдруг спросила Дементия:

— Я сказала: братья Васнецовы и подумала, а знает ли мой спутник второго-то брата? Того, что «Аленушку» и «Богатырей» написал, все знают, а чем знаменит второй, кто-то знает, а кто-то и нет.

— Твой спутник действительно о втором только понаслышке знает, — чистосердечно признался Дементий.

— Это не есть хорошо, как говорят немцы, но это еще полбеды, — Маша погасила улыбку и выдержала нарочито долгую паузу. — Беда, когда незнающий не спрашивает, не хочет узнать. Делая вид, что знает, хотя на самом-то деле не знает, он сам же себе закрывает дорогу к знанию. Так частенько говаривал мой отец. Конечно, не очень-то приятно, а порой и стыдно признаться в своем, мягко говоря, незнании, а если пожестче — невежестве. Но восточная мудрость на этот счет гласит: вопрос — стыд одной минуты, незнание — стыд всей жизни… Я бы на твоем месте, не в меру стыдливый друг мой, постаралась это запомнить на будущее: пригодится!

— Постараюсь, — односложно ответил Дементий.

Он понимал, что все сказанное Машей абсолютно правильно и сказано из желания ему же, дураку, добра. И в то же время то ли в шутливо-нравоучительной интонации, то ли в заключительном «пригодится!» ему слышалась тонкая, едва уловимая насмешка над его «мягко говоря, незнанием», и, значит, опять была потревожена любимая мозоль.

Должно быть, умная Маша заметила перемену в его состоянии и уже другим тоном сказала:

— Я выступила с длинной речью и, похоже, несколько утомила ваше превосходительство. Считайте, что речь эта за нынешний день была первой и последней… А вот и лес кончился. Скоро придем.

Дементий, в свою очередь, тоже уловил перемену в Машином настроении: ах, тебе не нравится, что нечаянно наступили на любимую мозоль? Что ж, я опять буду молчать или говорить о пустяках…

Ну прямо как на качелях: то вверх, то вниз. Только-только разговор начал налаживаться и опять — срыв-обрыв…

Дорога пошла круто вниз. Крутизна склона была такой, что по нему устроители туристской тропы проложили дощатую, с широкими ступенями, лестницу.

Дальше лежала просторная долина реки Вори, а на другом, тоже крутом ее берегу уже виднелось среди высоких, с огромными кронами деревьев само Абрамцево. Удивительно живописное место выбрал первый насельник усадьбы! Оно словно бы манит к себе, ноги сами шагают, не замечая того, что дорога пошла на подъем.

Все, что было потом, когда они пришли в усадьбу, запомнилось Дементию лишь отдельными картинами. Наверное, потому так вышло, что картины эти и в глазах, и в памяти запечатлелись свежо и ярко, а все, что происходило между ними, было несущественным и ушло в тень.

3

Вот стоят они перед домом-мастерской. Но это на табличке так написано, а перед ними Берендеев терем с высокой островерхой крышей и резным ажурным коньком, с расписными причелинами, кружевными полотенцами и затейливым крылечком. Стоят, дивуются: какой безграничной фантазией должен обладать художник, придумавший это сказочное чудо! И чудо-терем — не из сказки вообще, а уж точно из русской сказки: во всем нарядном праздничном облике здания, в каждой детали его декора проглядывают — лучше, наверно, сказать: звучат — мотивы русского деревянного зодчества. За незнанием имен мастеров мы зовем его народным. Впрочем, если бы и были удержаны в памяти отдельные имена, от этого оно все равно не перестало бы считаться народным — мастера-то были простыми русскими мужиками.