Читаем Одолень-трава полностью

«Помогите мне»! — дочитав письмо до конца, горько усмехнулся Николай Сергеевич. — Мне бы самому кто помог!..»

2

— Ну наконец-то! — ворчливо-ласково пропела Нина Васильевна, когда он переступил порог квартиры. — А мы с Вадиком пождали-пождали да — целый день не евши! — сели обедать.

«Положим, ждали-то вы недолго, — отметил про себя Николай Сергеевич, — если и пообедать успели, и Вадим, похоже, куда-то смылся».

И как бы упреждая его вопрос, Нина Васильевна пояснила:

— Кто-то из ребят позвонил Вадику: лишний билет в кино оказался. Как раз перед тобой ушел… Да ты мой скорее руки, садись за стол. Первое еще не остыло, а второе сейчас разогрею.

Давно уже не приходилось видеть Николаю Сергеевичу жену такой размягченно-благодушной и одновременно деятельной. Она и полотенце услужливо ему подала, и в холодильник тут же зачем-то сунулась, и хлеб резала, и котлеты на сковороде переворачивала.

Пожалуй, это хорошо, что Вадима нет: Николай Сергеевич не знал, как и о чем бы с ним разговаривал. О чем — еще можно найти: хоть о том же судебном разбирательстве. А вот как, в каком тоне ему теперь следует разговаривать с сыном, этого Николай Сергеевич пока еще не знал. И, значит, есть время подумать, решить… Но и быстрый, легкий уход Вадима в какое-то кино неприятно резанул: ну будто он с футбольного матча вернулся, где его любимая команда выиграла…

— Ты, отец, словно бы и рад и не рад, что вся эта история благополучно закончилась, — наливая в тарелку наваристый пахучий борщ, сказала Нина Васильевна. — Пришел какой-то смурной.

— Голова что-то разболелась, — соврал Николай Сергеевич первое попавшееся.

А разобраться — он и в самом деле был рад и не рад. Опасность миновала, сын дома — как тут не радоваться! Но стоило вспомнить обескровленное лицо Коли на больничной койке, вспомнить его встревоженную, опечаленную мать, и радость куда-то улетучивалась. А еще нет-нет да вставала перед глазами безмысленно-наглая рожа Джима-Яшки, его вызывающе самодовольная поза во время чтения приговора — тогда настроение уж и совсем «смурным» делалось.

Словно бы угадывая его состояние — неудивительно, скоро тридцать лет как вместе! — Нина Васильевна сказала:

— Все хорошо, только уж больно мало этому хлюсту дали: как-никак ножом замахнулся на человека, жизни мог лишить. Тут бы не условно, а безусловно не меньше пятилетки следовало припаять.

— И я так же думаю, — согласно отозвался Николай Сергеевич. — Если так гуманно будем судить убийц, по улице вечером нельзя будет пройти…

— Я все на мать того паренька глядела. Какое переживание для нее! Ведь пока судьи выясняли, как да что, у нее, поди, все время из головы не шло: сын уцелел, а мог бы и… К тому же сын-то единственный… Как мать, я ее понимаю…

Они еще немного поговорили о судебном разбирательстве, вспомнили краткие, гневные показания таксиста, длиннющую речь изворотливого адвоката.

— А теперь я вот что хочу сказать, — перевела разговор Нина Васильевна. — Дело зайдено, надо доводить до конца.

Николай Сергеевич сделал вид, что не понял жену.

— Ты о чем?

— Как о чем? О свадьбе. Заявление в загс они подали, еще когда ты в командировке был. Время подходит.

— Надо ли так спешить-то? — как можно мягче, не желая выводить жену из ее благодушного состояния, возразил Николай Сергеевич. — Ведь получается: из зала суда прямиком — в зал бракосочетания.