Читаем Одолень-трава полностью

Она обвела медленным взглядом комнату и увидела в углу тахты белый, с двумя красными полосами свитер, который еще с лета вязала Вадиму и никак не могла закончить.

«Вот им и займусь. Самое подходящее».

Она устроилась поудобнее в кресле, взялась за вязание. Всего-то ничего и осталось, давно бы надо доделать.

Однако работу она нашла одним рукам. Только они были заняты. А мысли как до этого шли о Вадиме, теперь, за вязаньем, и подавно были о нем.

Сейчас, по прошествии времени, она не могла понять, почему так холодно, так отчужденно встретила Вадима в тот тяжелый для него день. Почему так строго она судила его? Почему тогда ей и в голову не пришло, что в какой-то — пусть и малой — мере во всем с ним случившемся виновата и она сама. Не езди она за теми «сдохнуть можно, какими красивыми сапожками» — посидели бы они с Вадиком у Боба, послушали Эмку и на том бы и дело кончилось. А то — и Маша об этом говорила — парень пождал-пождал тебя, хватил лишнего, хмель погнал его из квартиры на улицу…

Ну ладно, Вадим не школьник четвертого класса и сам должен понимать, что такое хорошо, что такое плохо, и сам отвечать за свои поступки. Но ведь если человек попал в беду и пришел к тебе — да еще к тебе первой, — наверное, он заслуживал сочувствия. Обыкновенного человеческого сочувствия, уж не говоря о большем. Бывает, не так легко даже близкому человеку простить какую-то большую или малую вину. Но попытаться понять человека, наверное, можно. И не только можно — нужно. А ты и понимать ничего не хотела.

И раз, и два Вадим звонил, хотел прийти, но ты отговаривалась всякими неотложными делами, и так вы по сей день и не увиделись… Ну, правда, хотелось в себе разобраться, хотелось самой перебороть то неизвестно откуда взявшееся отчуждение — иначе зачем и встречаться? А еще хотелось знать, чем все кончится. Подробностей Вадим не рассказывал, просто говорил, что ничего особенного, но если он и говорил правду — он ведь мог ошибаться. Ошибаться совершенно искренне. Потому что он не мог видеть случившееся со стороны. А ведь не зря, наверное, говорят, что со стороны виднее… Нынче как раз и рассматривают все это со стороны…

Ну где же, где эта несносная Муза?! Все небось давно кончилось, а она или встретила кого, или забежала к кому по дороге и вот рассказывает-размазывает, вместо того чтобы поскорее сюда идти… Зря, наверное, Вика сама не пошла — давно бы все знала… Ну где же пропала Муза-Музыка?!

Вика с досадой бросила валившееся из рук вязанье в угол тахты, и как только она это сделала — будто свитером нажало там кнопку звонка: его переливчатая трель разорвала наконец мертвую тишину квартиры.

Она вскочила с кресла и, не надевая тапочек, побежала в прихожую.

— Ты дома? — переступая порог, осведомилась Муза. Осведомилась таким тоном, будто зашла случайно, мимо гуляючи, будто ей вовсе и неведомо было, что Вика ждет ее давным-давно.

— А где мне еще быть?!

— Ну, может, вышла погулять, еще куда… Если бы ты знала, Вика, какой нынче день чудесный! Тепло, солнечно, но солнце не жжет, а просто теплое, ласковое. Небо синее, а листва на бульварах желтая — ну настоящее бабье лето!

«Вот-вот, именно затем, чтобы ты мне рассказала о бабьем лете, я тебя и ждала весь день!»

— Сводку погоды, Музик, я еще утром слышала, — нетерпеливо оборвала свою болтливую подругу Вика. — Ближе к делу.

— Какие все они деловые! — пропела Муза свое излюбленное. — Что ты меня с порога за горло берешь — очень это с твоей стороны гостеприимно! А может, я день не ела ни грамма. Да еще и волновалась, переживала, а волнения, ты знаешь, как аппетит прибавляют!.. Чаем бы хоть, что ли, угостила или кофейком побаловала.

— Извини, Музыка. Проходи в комнату, а я сейчас чайник поставлю.

Вика ушла на кухню и уже оттуда прокричала:

— Но ведь можно же, можно и так, чтобы я тебе чай готовила, а ты в это время мне рассказывала!

— Что я тебе, с хоккейного матча, что ли, пришла и буду рассказывать, как Мальцев сделал проход по левому краю, а Фирсов с подачи Хусаинова пробил мимо ворот?! — послышался из комнаты возмущенный голос Музы, а вслед за ним послышалась и музыка — громкая, бравурная: должно быть, подруга по обыкновению включила приемник.

Чайник никак не закипал, и Вике казалось, что еще немного — и она сама закипит от нараставшего в ней нетерпения. Сколько можно этой ужасной Музе ее манежить! Даже удивительно, что сама Муза такую героическую для нее выдержку проявляет, ведь, как кто-то сказал, недержание речи — главная черта ее характера.

Вика положила в вазу печенье, конфеты и понесла в комнату.

— Ну ладно, чтобы не томить тебя, сразу скажу: Вадик сыграл один — ноль в свою пользу… А теперь тащи чай и начнем все по порядку.

Вика последний раз сходила на кухню. И когда возвращалась в комнату, Муза привскочила с места и дурашливо гаркнула:

— Встать! Суд идет!

— Напугала, ненормальная, — проворчала Вика.

И вот наконец чай разлит по чашкам, приемник выключен, Муза придает своей легкомысленной рожице строго официальное выражение и начинает:

— Народу было, Вика, тьма-тьмущая. Человек сто, а может, и больше.