Читаем Одолень-трава полностью

Вадим пошел в кухню за ведром, а Нина Васильевна, все так же умильно улыбаясь, как бы между прочим предложила:

— Если охотишься, помоги мне повесить шторы в большой комнате. Не люблю я эти стремянки, видно, года уже не те, отяжелела.

— Ну конечно, мне ничего не стоит, — не раздумывая, отозвалась Вика.

И только когда по лестнице взошла на ее верхнюю ступеньку, спохватилась: ведь стоящая внизу Нина Васильевна может заметить  э т о! А может, она еще раньше заметила и теперь вот хочет окончательно убедиться…

От этих мыслей Вике стало не по себе. Она повернулась к Нине Васильевне боком и, старательно втягивая живот, принялась цеплять шторные кольца на карниз. Кольца выскальзывали из разом одеревеневших пальцев, край шторы перекашивался. В голове гвоздем торчало: сбоку-то, наверное, еще заметнее…

— Да ты не торопись, — Нина Васильевна, конечно же, видела, как плохо у нее получалось, и, наверное, думала: какая же неумеха, у нее, похоже, руки не тем концом вставлены…

Вернулся Вадим, поставил на место ведро, подошел к ним. Его приход отвлек Нину Васильевну и несколько разрядил обстановку.

Слезала Вика со стремянки, как с эшафота. И когда в Вадимовой комнате опустилась в глубокое мягкое кресло, испытала такое облегчение, будто — худо ли, хорошо ли — сдала трудный экзамен.

Ей показалось подозрительным это наведение порядка в квартире: ведь они с Вадимом не просто так, нежданно-негаданно, нагрянули сюда. Вадим сказал, что мама хочет обговорить некоторые детали свадебного вечера и будет ждать их к обеду. Спрашивается, зачем разыгрывать мизансцены вроде: «Ах, Вадюша, ты не один?!», зачем устраивать эту возню со шторами, другого времени, что ли, нельзя было выбрать?..

Додумать мысль до конца ей помешал приход Вадима.

— Как ты считаешь, что тут так, а что не так? — прямо с порога спросил он, обводя рукой комнату. — Что бы, по-твоему, следовало переделать или переставить, чтобы потом к этому вопросу не возвращаться?

От часу не легче! Что они с мамой, сговорились, что ли?!

— Ты сначала скажи, как сам-то считаешь? — вопросом на вопрос ответила Вика. — Ну, вот висит прекрасный пейзаж. И рама к картине со вкусом подобрана… А зачем рядом-то эта киса пристроена?

— Какая киса? — не понял Вадим.

— Скажу по другому: писаная красавица… Поглядишь на нее, и во рту приторно становится — такая она вся конфетная.

— Это идеал девичьей красоты, — усмехнулся Вадим. — И как всякий идеал, он…

— Чей идеал, позволь спросить? — не дав договорить, перебила Вика.

Вадим замялся. Усмешка сошла с его лица, и оно разом потускнело.

— Понятно, не твой. Но ведь комната вроде твоя… А эта чеканка у двери? На чеканку сейчас мода, ладно. Но на стенку вешать, наверное, надо не первый попавшийся ширпотреб…

— Это мне подарок ко дню рождения, — тихо проговорил Вадим и кивнул на дверь.

Он сидел поодаль на диване, и вид у него был, как у ребенка, которого ни за что ни про что обидели. Вике стало даже жалко его, захотелось пересесть на диван и приласкать этого большого милого ребенка.

«И что ты, собственно, напустилась на парня? — запоздало сама себя одернула она. — Тебя по-доброму, по-хорошему спросили, что тебе нравится, что нет, а ты в ответ произносишь обличительные речи…»

Ей, конечно, и раньше приходилось бывать у Вадима. Но и не часто она бывала, и чувствовала себя всегда скованно, напряженно, будто по тонкой жердине через омутистую речку шла. Однажды разве что она была сама собой: Нина Васильевна отсутствовала, они пили чай с Вадимом и его отцом и так-то славно разговаривали. Николай Сергеевич рассказывал о своих поездках по Сибири, о Байкале, об Ангаре. И интересно было, и, главное — непринужденность, естественность во всем чувствовалась. Вадим и то был не таким, как при матери, не маменькиным сынком Вадиком, а просто Вадимом…

Дверь деликатно-медленно открылась, и в комнату вошла Нина Васильевна.

— Слышу, какой-то горячий спор-разговор тут у вас идет. — Она прошла в дивану, села. — О чем, если не секрет? Вике сразу стало очень жарко: а что если Нина Васильевна слышала ее речи!

— Ну какой, мам, секрет, — выручил Вадим, — просто говорили, что, может, кое-что придется переставить-перевесить.

Нина Васильевна метнула быстрый взгляд в сторону Вики и недобро подобрала губы. Вика уже приготовилась к тому, что с них сейчас сорвется что-то нелестное в ее адрес. Однако Нина Васильевна сумела сдержать себя.

— Что ж, — сказала она почти ласково, — устраивайтесь, как вам хочется. Мне что — лишь бы вам было хорошо.

Но сквозь этот почти ласковый голос пробивалось, слышалось явное недовольство тем, что кто-то осмелился посягнуть на ее святая святых: ведь дом держится на ней и каждая вещь в этом доме поставлена или повешена по ее усмотрению, — кто же смеет тут что-то переставлять-перевешивать?!

Вадим, разумеется, тоже почувствовал в великодушном разрешении матери скрытое неудовольствие и, должно быть, почел за лучшее обтекаемо закруглить разговор:

— Ну, это не к спеху, у нас еще будет время все обговорить.