Читаем Одолень-трава полностью

Неверно думать: раз в селении располагался крупный гарнизон, то тем каманы и были озабочены, чтобы стеречь каждую избу. Патрулировался тракт, в определенное время у рогаток, загораживающих въезд и выезд, находились постовые, бессменно охранялся штаб, размещенный на Пудином подворье, по селу же, собственно, ход был свободный. Угор Кречатий — там другой оборот: к возведенным укреплениям, блиндажам близко никого не подпускают строгие караулы.

Проведя ночь в сенокосной избушке, я затемно пробралась к Раменью, целый день провела в скирде старой соломы. Ну чем не наблюдательный пункт?

Унялась метель-заваруха за день. Вился снег.

Где ползком, где внаклонку — к липам я темным, к церквухе крадусь…

На паперти пусто. Отец Павел гасит свечи. Катанки на нем прежние, калоши кожаные.

— Батюшка, — окликнула я с порога.

Он зашаркал калошами, суетливо совался по церкви, не зная, за что взяться, сбитый с толку моим появлением.

— Двери хоть притвори, оглашенная!

Я двери на задвижку-щеколду замкнула.

— Батюшка, я к маме. Проведите скорей. Где ее могилка?

— Скорее? Уж ты, вертоголовая! — бранился батюшка, и усовещал, и крестил меня. — Спаси и сохрани, спас милостивый, как посмела сюда? Арестуют, идолище! Окстись, оглашенная, куда я потащусь в потемках? Наутре панихиду отслужу. По-христиански, по-божески.

Напрасно я его уговаривала, что тороплюсь и времени нет, батюшка твердил:

— Наутре, отроковица… Наутре!

Перетрусил. Взгляд прячет, голова трясется.

Вдруг на улице заскрипел снег, послышался говор.

Отец Павел ахнул:

— Застанут с тобой, пропаду, вояка ты в сарафане!

По двери забарабанили прикладом. Куда мне деться?

В алтарь женскому полу вход запрещен. Запрещен? Да нипочем мне давно запреты, раз я воин в сарафане.

— Куда? — остолбенел батюшка. — Храм осквернять, кромешница?

В алтаре чем-то едким пахнет. Нюхательный табак! Ей-ей чихну!

Раскатисто, с угрозой загремели под сводами шаги, послышалась чужая, отрывистая речь.

— Здесь она, — сипел за стеной голос Сени-Потихони. — В гумне лыжи спрятала. К Ульяниной избе сперва наведывалась. Федька, сын ейный, подросток, у красных. Докладывал вам, благодетель вы наш, что умерла Ульяна в испанку и детишки обои тоже. Сижу это я у окна. Гражданскую тишину соблюдаю. Бежит… Гришкино отродье! Потому как лошадь обещана, бдим порядок в селе неукоснительно.

Басом бухал отец Павел:

— Орясина, в храм заперся и солдат с ружьями навел? Истинный бог, прокляну!

— Молчал бы, батюшка. Не поглядим на рясу, дадим укорот, раз против властей.

— Окстись! Я-то супротив властей? — бухал отец Павел. — А кто молебны служит? Причастия лишу, орясина. Ей-ей, прокляну.

Кто-то третий оборвал их перепалку:

— В церкви скандал… Как вы, русские, однако, невыдержанны!

Я содрогнулась. Стало душно, стало зябко.

Узнаю… Голос узнаю из-за стены. Наречье чужое узнаю: слова произносятся твердо, буква по букве, и с пришептыванием, будто сквозь зубы.

Звено к звену смыкалась цепь. Мартовский день семнадцатого года. Притча на уроке о Иове. Отец Павел, пославший меня раздобыться нюхательным табаком у Пуда Деревянного…

Он там был — на «хозяйском верху»!

Полотенца на нашем крылечке. Кожаная фуражка Пахолкова, мелькнувшая среди берез. И засада в Темной Рамени, и белый ветер: «Иди, прохлаждайся, Чернявушка»…

Сомкнулась цепь — звено к звену.

Дорого дается прозрение. То самое, когда все встает на свои места. Того дороже запоздалое прозрение.

Почему я раньше его не узнала, когда босую по снегу гонял, и в спину наган: «На свежу голову лючче думай»? Затмение на меня, что ли, пало?

Он… Зенки пусты, сычьи… Он!

— Мое дело — проповедь слова божьего. К мирскому не причастен, — уступчивее препирался отец Павел. — Кто вошел и не вышел, я не слежу.

В ушах невесть откуда взялась у меня считалка:

Ага, считались. На перемене. Под липами. Было, считались. С простуженных сосулек капало, на ветках прыгала белощекая синица. Было-было! Очень давно. Давным-давно. Тыщу лет назад.

Лестница с клироса шатается, ступени хлябают под коваными каблуками.

Меня ищут? Это игра — вместо палочки-выручалочки винтовки?

Я бойкая, я приемистая, нипочем им не найти!

Шатаются половицы. Они широкие, трухлявые. Скрипят широкие половицы. Рыщут каманы, меня ищут.

— Храм, я полагаю, старинный?

— Точно так, — поддакивал отец Павел. — Большой древности раменская церковь. Воздвигнута в память избавления Руси от воров. Достигали их шайки северных пределов и были побиты.

— Воры?

— Точно так, ваше благородие, ляхи и воры. Потому как воровали русскую державу. Тысяча шестьсот тринадцатый год, ваше благородие, польское нашествие на северные окраины, ваше благородие…

Половицы смерзлись. С трудом в углу нащупалась щель, забитая мусором. Вцепилась я ногтями — подалась, скрипнув, тяжелая плаха. С трудом удалось проточиться в образовавшийся проем. Если Федька лазил, так чем я его хуже?

— …Дальше алтарь, ваше благородие. Подыми свечу, отец Павел, — распоряжался Сеня-Потихоня.