Читаем Одолень-трава полностью

Ждет пряху пресница. Ждет домовницу скот в хлеву непоеный, неухоженный.

Ждет Чернавушку другая деревня, опять чья-то чужая изба: пора отсюда уходить. Дедко, гриб мухомор, зачем ты признался, что меня узнал?

* * *

Наступают синие сумерки, ветер то подует, то стихнет, и лес, как бы вздыхая, отдается сну, бодрствуя лишь этими вздохами ветра и шорохом листопада. Водворяется молчание безгласное, ни дна ему, ни пределов в пустыне хвойной, среди мхов и сырости.

— Кугу-у, — одиноко стонет сова в зыбкой, испятнанной лунными бликами сини. — Ку-гу-у!

Где-то лось мычит, вызывая на осенний бой соперника.

Где-то рысь крадется…

Лунный свет теснит тени к подножьям деревьев, в овраги закоряженные. Ледок луж мерцает отзывчиво, встречаясь с холодными лучами. Прогалины светом залиты, луне все мало: поднимается выше, заставляет тени укорачиваться, ищет и находит бреши в хвое.

— Ку-гу! — не умолкала сова.

Стали дебри отзываться смутно:

— …У-у!

Просекой пробирался человек.

Огонек мелькнул, помигал и погас.

На перекрестке просек встретились двое.

— Принесли?

— Принес. Закурите? Прекрасный, доложу вам, табак.

— Благодарю, привык пробавляться махрой. Расскажите лучше, что в Архангельске.

— Бравый кавторанг Чаплин премьера Чайковского с его министрами вывез на Соловки. Тепленькими, прямо из постелей — в кельи! Возрождайте демократию за крепостной твердыней! Разумеется, заатлантические благодетели в амбицию: как так, нас не спросили? Кто здесь хозяин? Загремел кавторанг на передовую! А на Бакарице Марья Бочкарева баб созывает в ополчение — сразу вам и Минин и Пожарский! А на Поморской, говорят, видали Александра Федоровича Керенского: вообразите, пешочком совершает променад.

— Вы что, поручик? Пьяны? Россия гибнет, что вы смешки строите?

— Бывал пьян, теперь трезвею. Прошу вас, не тычьте мне своей Россией. Избы с петушками, на завалинах хором исполняются былины о Владимире Красном Солнышке… Полноте! За такую Россию понюшки не получишь. Кавказ — англичанам, Север — в концессии, Дальний Восток — японцам. Ну и прочая, прочая. Бескорыстие варягов не простирается далее, как что-нибудь урвать. Посему уберите в нафталин белоснежные ризы, прошу вас дружески!

Кралась рысь, ступая мягко. Ее уши — лучшие в суземье. Хвойник в трепетных лунных бликах, в глубоких тенях жил одними шорохами, и чутко вздрагивали кисти ушей рысьих. Но и рысь не разобрала, как вдали за хвойными увалами звон пил нарушил устоявшуюся дремотную истому ночи…

Мигали на просеке красные точки папирос.

— Нет, вы скажите: куда мы идем? Где она, Россия, я спрашиваю?

— Соберите нервы, поручик. Кстати, далеко ваши? Неплохо бы имитировать перестрелку.

На револьверный выстрел тотчас ответили винтовки.

Пальба длилась около получаса.

Прочесывая просеку, патрульные наткнулись на убитого.

— Никак, их благородье?

— Шабаш господину поручику! Шальную пулю схлопотал, не иначе, — строили солдаты догадки.

А пилы все звенели, звенели до утра…

* * *

Вымоины, спуски и подъемы, колдобины, рытвины, мосты через ручьи на тракте ямщикам памятны наперечет: мерен-вымерен волок лесной! Кони бывалые, нечего зря вожжами дергать — знают, где рысцой наддать, где ступать с оглядкой. Тот же возьми Флегонтов переезд: сырь, болотина, среди лета не просыхает. Канавами окапывали, гать бревнами мостили — все без толку. Канавы глиной заплывают, бревна засасывает в бездонную прорву. Обоз из пяти подвод тащился с угора на угор. Сопровождали подводы каманы верхом и пешая команда.

— Погоняй, — усердствовал старший команды, унтер в зеленой английской шинели. — Не жалей кнутов!

Мотало телеги, швыряло в вымоинах. От спин коней валил пар.

Перед Флегонтовым переездом подводы сгрудились. Прямо не проехать: лужа без малого на полверсты. Вправо не суйся; ветром уронило матерую осину, перегорожен объезд.

Унтер надрывался:

— Погоняй! Чего встали?

Обоз тронулся в объезд лужи.

Хвоя, мох. Сплошной заслон серых стволов.

Верховые, оживившись, жестикулировали. О, лес… Знаменитый русский лес! Как это пословица? Глянь вверх — голова падает? Цокали языками. Похлопывали ладонями по серым стволам. Какое богатство… Фантастично! Колоссально!

Один из всадников, осклабясь, обнял елку, привстав с седла на стременах.

— Рус-Марусь! Любовь!

Его товарищи подхватили шутку:

— Ха-ха… Палагей!

— Устиша!

Что произошло дальше, походило на дикий нелепый кошмар: деревья вдоль дороги качнулись. Вздрогнув вершинами, качнулись и западали медленно и неотвратимо. Грянула елка впереди обоза. Треснула, срываясь с подпиленного подножия, другая, отрезая путь обозу назад.

Загремели выстрелы: слал пули, охотничью картечь, казалось, сам лес — каждой елью, каждым кустом можжевельника.

Верховых из седел как ветром сдуло. Подводчики разбежались. Суматошно палили солдаты охраны.

Деревья валились, вдребезги разнося телеги, ломая коням хребты.

— Гранатами… По команде-е!

Видимо, одна из гранат угодила на ящик с капсулями-детонаторами: закладывая уши горячей ватой, рванул оглушительный взрыв.

* * *

— Жилось горько, умираю не слаще… В груди Овдокши хрипело и булькало.