Читаем Одноглазые валеты полностью

Даттон даже не моргнул. Но опять же, ему приходилось смотреть на собственное лицо живого мертвеца каждый день.

– Даттон, – проговорила Странность. Даже ее голос был разбитым и грубым, будто у монстра из дешевого кино. – Просто это так больно… – Эван чувствовал, как по их изуродованным щекам течет влага. Левая рука (теперь полностью принадлежащая Пэтти) поднялась и вытерла слезы.

– Я знаю, – сказал владелец Десятицентового музея. – Я знаю и сочувствую. Но вряд ли ты действительно считаешь, что это единственный выход. Можно мой пистолет? – Мертвецкий джокер протянул руку.

Странность снова посмотрела на пистолет. Эван колебался, пытался контролировать сильные меняющиеся мышцы. Он все еще мог поднять пистолет, приставить дуло к жуткому, изуродованному виску Странности и сделать это. Он мог. Пэтти старалась заставить его вернуть пистолет Даттону. Эван продолжал держать его, хотя он оставался внизу, у бока Странности. Даттон пожал плечами.

– Вечером я видел диораму Атланты, – сказал он. – Отличная работа, особенно то, что ты сделал с фигурой Хартманна. Руки мне понравились даже больше, чем лицо, – как он пальцами хватается за подиум, хотя Хартманн не обращает внимания на всю бойню позади него. Это добавляет напряжения всей картине.

Рука, принадлежащая Пэтти, невольно дернулась. Из груди Странности вырвался локоть, прорывая мышцы и натягивая плащ, а затем снова исчез.

– Его сломали, – неспешно заявил скрипучий голос Странности. – Против него устроили заговор. Сенатор не был виноват. Он хотел помочь. Он переживал, он просто был… хрупким, и они это знали. Они сделали все, чтобы сломать его.

– Кто сделал, Эван?

– Я не знаю! – Странность отвела мускулистую руку в сторону. Даттон сделал небольшой шаг назад. Выстрел из пистолета, находящегося в этой руке, мог убить.

– Может, Барнетт. Или, точно, этот предатель Тахион.

– Возможно, заговор ненавистников джокеров среди правых. Не знаю. Но они подставили сенатора.

Пистолет снова опустился на бедро Странности. Даттон следил за ним.

– Нет ничего, кроме боли, Даттон, – продолжал Эван. Чертова жизнь любого джокера – это бесконечная, невыносимая темнота. Джокертаун истекает кровью, но никто и ничто не может перевязать его раны. Я – мы – ненавидим его.

– Ты один из немногих, кто принес городу пользу, ты, Эван, и Пэтти, и Джон.

Странность издала короткий ироничный смешок.

– Ага. Мы принесли много пользы. – Ствол блеснул, когда Странность снова начала его поднимать, а затем опять опустила.

– Разве Пэтти хочет этого? Или Джон?

Странность усмехнулась. Капля слизи вытекла из ее ноздри.

– Джон у нас мученик. Его практически восхищают страдания Странности, ведь они делают нас такой возвышенной личностью. А Пэтти… – Голос Странности смягчился, а губы, казалось, даже растянулись в легкой улыбке. – Пэтти цепляется за надежду. Может, Тахион сумеет найти лекарство в перерывах между саботажами среди джокеров, которых он, как сам утверждает, так любит. Может, появится новая вспышка болезни, как это случилось с Кройдом, и разъединит нас.

Кажется, Странность засмеялась, но ее смех вовсе не был веселым. Пистолет соприкасался с плотной тканью плаща Странности.

– Но это все полная чушь, Даттон. Знаешь, в чем вся проблема? В Джокертауне не бывает счастливого конца. Никогда не бывает.

Странность вздрогнула. Огромная деформированная фигура надела капюшон, чтобы закрыть лицо, прежде чем наклониться и поднять защитную маску. Странность вернула маску на свое лицо и уставилась на диораму Джетбоя.

– Все началось здесь. Герой должен побеждать. Какой позор. Ужасный позор.

Кажется, Странность опять обратила внимание на пистолет. Ее рука дернулась вверх, подняла оружие к защитной маске.

– Я не закончил фигуру Хартманна, – сказал Эван.

– Это подождет. Со мной связался источник, утверждающий, что у него есть настоящий костюм Карнифекса для борьбы с той самой ночи. Если я смогу купить его… – Даттон пожал плечами.

– Ты отвратителен, Даттон.

Даттон едва не улыбнулся.

– Как и все общество.

– Отвратителен и циничен, – сказала Странность, ее голос стал более высоким и не таким скрипучим.

Рука, держащая пистолет, дрогнула, затем усилила хватку.

– Чарльз…

Своей худой костлявой рукой Даттон потянулся за пистолетом и положил его в карман костюма.

– Спасибо, Пэтти, – сказал он. – Где Эван?

– Он Пассивен, – ответила Странность. – И останется таковым в течение нескольких дней, если у нас получится его удержать. Он устал, Чарльз, очень устал. – Выпуклые очертания двигались по спине Странности, и из-под маски раздался тихий стон. Затем Странность вздохнула. – Все мы устали. Но спасибо, что выслушал и помог.

– Я не хочу потерять моего художника.

Странность сухо, скрипуче усмехнулась.

– Мне лучше знать. И я думаю, нам пора. Эван, вероятно, теперь нескоро покажется.

Странность отвернулась, под ее темным плащом замелькали тени.

– Пэтти?