Читаем Одинокий волк полностью

Я вспоминаю истории, которые часто можно услышать в новостях, об удивительных исцелениях, когда люди, которых считали навсегда прикованными к постели, вставали и даже бегали. Когда слепые неожиданно прозревали.

Когда отцы с черепно-мозговыми травмами внезапно открывали глаза, улыбались и прощали своих дочерей.

Я слышу шум воды. Открывается дверь, ведущая в ванную комнату. Входит молодая копия моего отца, которая привиделась мне вчера. Продолжая вытирать руки о спортивные штаны, он смотрит на маму, потом на меня.

Кара! Ого! — изумляется он. — Ты очнулась?

В это мгновение я понимаю, что он не плод моего воображения. Знакомый голос сейчас живет в другом, взрослом теле.

Что он здесь делает? — спрашиваю я шепотом.

Я его позвала, — отвечает мама. — Кара, просто...

Я качаю головой.

Я ошиблась. Я не готова.

Трина тут же разворачивает инвалидную коляску к двери.

Все в порядке, — успокаивает она, совершенно не осуждая меня. — Тяжело видеть любимого человека в таком состоянии. Вернешься, когда немного окрепнешь.

Я делаю вид, что соглашаюсь с ней. Но не встреча с отцом, лежащим без сознания на больничной койке, выбила у меня землю из-под ног.

А встреча с братом, который уже шесть лет как умер для меня.

Не могу сказать, что мы с Эдвардом были очень близки. В детстве семь лет — огромная разница. Что может быть общего у старшеклассника с младшей сестрой, которая до сих пор играет со своей игрушечной кухонькой? Но я идеализировала старшего брата. Я иногда брала книги, которые он оставлял на столе, и делала вид, что понимаю написанное; тайком пробиралась и его комнату и слушала его плеер — он бы убил меня, если бы узнал.

Начальная школа и старшая размещались в разных зданиях, и это означало, что Эдварду приходилось по утрам отвозить меня в школу. Таким был договор — родители выплатили половину из восьмисот долларов за старый потрепанный автомобиль, чтобы у брата были собственные «колеса». В ответ мама настаивала, чтобы брат лично заводил меня на крыльцо моей школы, прежде чем отправиться на занятия.

Эдвард воспринял ее требование буквально.

Мне было одиннадцать — вполне взрослая девочка, чтобы самостоятельно перейти дорогу по сигналу светофора. Но брат никогда не отпускал меня одну. Каждый день он парковал машину и ждал, пока загорится зеленый свет. Когда свет загорался, он хватал мою руку и не отпускал, пока мы не оказывались на противоположной стороне. Это настолько вошло в привычку, что я абсолютно уверена: он даже не осознавал, что ведет меня за руку.

Я могла бы вырвать руку или сказать ему, чтобы отпустил, но я молчала.

В первый же день после его отъезда, в первый же день, когда мне пришлось самой добираться в школу и переходить улицу, я была совершенно уверена, что дорога стала в два раза шире.

Умом я понимала, что это не Эдвард виноват в том, что мои родители после его отъезда развелись. Но когда тебе одиннадцать — плевать на логику. Просто тебе так не хватает руки старшего брата.

Мне пришлось ему позвонить, — оправдывается мама. — Он все равно сын твоего отца. А врачам необходим был человек, способный принимать решения касательно здоровья Люка.

Мало того что отец впал в кому, так еще, как оказывается, единственный, кто знает все о его состоянии, — это, вопреки здравому смыслу, мой давным-давно пропавший брат. Меня бесила мысль, что именно он сидит у постели отца и ждет, когда тот откроет глаза.

А почему ты не можешь принимать эти решения?

Потому что я больше ему не жена.

Тогда почему меня не спросить?

Мама присела на край постели.

Когда тебе привезли в больницу, ты не могла принимать никаких решений. И даже если бы могла — ты несовершеннолетняя. Врачам необходим человек старше восемнадцати лет.

Он уехал, — констатирую я очевидное. — Он не имеет права быть здесь.

Кара, — отвечает мама, потирая лоб, — нельзя винить во всем Эдварда.

Она намеренно использует эту фразу, чтобы не обвинить во всем отца: в том, что распался их брак, в том, что сбежал Эдвард. Она знает, что лучше не жаловаться мне на отца, потому что отчасти именно поэтому я четыре года назад и уехала из ее дома.

Я сбежала от матери, потому что не вписывалась в ее новую семью, но с отцом я стала жить именно потому, что он был таким родителем, каким никогда не сможет стать мама. На самом деле это трудно объяснить. Если честно, мне все равно, меняется ли постельное белье раз в неделю или раз в несколько месяцев, когда об этом вспоминаешь. Вместо этого отец научил меня распознавать в лесу все деревья — я даже не заметила, как запомнила их названия. Он показал мне, что летняя гроза — не препятствие, а наоборот, прекрасный случай поработать на улице без изматывающей жары и надоедливых москитов.