Читаем Один на льдине полностью

Забегая вперед, скажу, что сынка помиловали, а Гамшеева как бывшего начальника отдела по борьбе с мошенничеством оставили при своих десяти за то же мошенничество и взятки.

Скажу еще, что все они вошли позже в мою преступную бригаду плюс известный читателю по Бутырской тюрьме Юрий Грейманович Юдкин, который был одним из лучших "наседок" в МВД - психолог, философ, поединщик. Он заикался, когда говорил. Но когда брал в руки гитару и пел Высоцкого или Галича, или садился за пианино - женщины теряли головы и помрачались рассудком. Как?! На десять лет старше меня, лысый, седой - но каков!

Предполагалось, что войдет в нее и Миша Черкасский, единственный жид на зоне. Он имел срок 15 лет.

3

До того Миша был начальником медвытрезвителя в хлебном городе Киеве.

Когда "его бандиты" ходили на дело, он писал их в кондуит находящимися в его ведомстве. Не скупился выписывать штрафные квитки. То есть на вечерний сбор они как по свистку являлись в медвытрезвитель, оттуда - на дело, а утром уже выходили из казенного дома с полным алиби. На местах их боевой славы ошалевшие от хлопот менты снимают отпечатки пальцев. Совпадение полное. Масса улик, их опознают по фотографиям пострадавшие, но - увы и ах! - в эту ночь они де-юре находились под стражей в казенном доме. Так три года вилась веревочка. А однажды, под известной читателю крышей и утратив осторожность по известным причинам психологического характера, они тихо, чтобы не скончался, бьют какого-то профессора вышибают золото. А золото - оно было не то в патефоне, не то в клавесине. Однако профессорская жена, подобно куску мыла, выскользнула из бандитских рук на балкон и закричала так, что тут же всю компанию и изловили с поличным.

Так Миша Черкасский получил пятнадцать лет усиленного режима, так стал числиться у меня в отделе механиком. Голова, философ, психолог.

Учеба наша идет. Срок заключения истекает. И куда же плыть без руля и без ветрил? Но об этой зоне, об этом лагере у меня остались самые хорошие впечатления.

4

Такая вот механика, дамы и господа.

Статья у меня была "звонковая". Условно-досрочное освобождение не светило, а сидеть оставалось уже три месяца. А перед тем, как освободиться - и это потом повторялось - лукавый меня подстрекает к бунту против лагерного начальства: то не так и это не по мне. Может быть, поднадоело инженерить. Может, счел себя крупным юристом, а, может быть, наслушался "радиоголосов".

Может, делать стало совсем уж нечего, но я принялся качать права лагерному начальству по неправильному содержанию осужденных. Стал писать петиции "наверх". Написал начальнику УИТУ СССР о своих претензиях. Лагерное начальство от такой дерзости онемело! А когда отошло, то меня быстренько переводят из механиков в слесаря, потом фабрикуют на меня дело по отказу от работы. Дают мне раз пятнадцать суток ШИЗО. Выпустят - да еще раз ШИЗО. Выпустят еще раз - и в ПКТ. Это обычная их практика. Контора пишет. И полтора месяца чистого времени с краткосрочными выводами на зону я обитаю в карцерах. Сорок пять суток в ПКТ.

А тут выходит Указ Президиума Верховного Совета СССР о гласном административном надзоре. Это весна 1967 года. В мае 68 года мне вешают через суд, как положено, два года надзора, и я освобождаюсь.

Что это значит?

Это значит, что я двадцатишестилетний молодой человек может появляться на вольных улицах лишь с шести часов утра и до восьми часов вечера. Один раз в неделю он обязан отмечать в отделении милиции факт своего присутствия на отведенном для его жизнедеятельности клочке суши. Менты же могут навещать бывшего зека в любое время суток, заглядывать к нему под одеяло, совать свои рабочие органы обоняния куда им заблагорассудится. Мне запрещаются рестораны, вокзалы, аэропорты, т.е. пребывание в местах "массового скопления людей".

Кто не знает, тому впоследствии расскажу подробнее о том, как тяжело уходить из-под надзора, чтобы не загреметь обратно на нары. Достаточно двух пустяковых нарушений правил надзора и - гуляй, Вася: ты нам не показался!

Вот я и думал: куда ж мне двигать с моей справкой об освобождении, на основании которой мне выдадут паспорт и сделают в нем отметку для начальников на воле? Кому я там нужен, кроме терпеливой мамы? Тогда Миша Черкасский и посоветовал мне ехать на Киев.

Он написал мне рекомендательное письмо к евреям города Киева, полагая, что я опытный, отпетый, тертый мошенник, необходимый киевским коллегам для повышения нашего общего благосостояния.

Любой еврей - прирожденный гешефтмахер, ничего ты с ним не поделаешь. И с христианской моралью к нему не подступайся - даже в карточных играх масть, обозначаемая крестом, зовется трефной, т.е. нечистой. Еврей страдает, как грешник в аду, если он не приращивает копейку к копейке в тех обстоятельствах, когда христианину кажется, что в этом особой нужды нет. Но в этой его жидовской одержимости есть своеобразное обаяние цинизма дьявольское обаяние.

5