Читаем Один полностью

Понимаете, когда я читал автобиографию Чаплина… Как сейчас помню, мне именно Матвеева все это дала, потому что она Чаплина боготворила и все о нем собирала. Она меня предупредила: «Чаплин не совсем тот, которого вы видите на экране. Имейте в виду, что это человек гораздо более холодный и жесткий». И когда я посмотрел «Месье Верду», я увидел другого Чаплина — более совершенного художественно, но и более жестокого, да, более циничного.

Он ушел с этого пути. Неуспех картины не дал ему полностью осуществиться, и он стал снимать совершенно компромиссные картины, типа «Короля в Нью-Йорке» или «Огней рампы», в которых есть добрый комизм или даже сентиментальная трогательность, но нет той железной насмешки над миром, которая есть в «Месье Верду». «Месье Верду» просто формально очень совершенная вещь, поэтому я думаю, что это формальное ледяное совершенство, как зеркальная поверхность, очень многим помешала проникнуть в глубину авторского замысла. Хотя, повторяю, уже в «Диктаторе» все это есть.

«Зачем в романе «Орфография» изображены жуткие дети? Впечатление крайне неприятное. Дети-звереныши — это приговор эпохе?»

Андрей, я имел в виду судьбу русского христианства. Мальчик — это русское христианство. Понимаете, поскольку роман сокращен на треть… Он же был двухтомный изначально. И это, наверное, было плохо для него. Вот это сокращение, хотя его и улучшило, сделало в каком-то аспекте более динамичным, но оно и убрало некоторые важные мысли. Вот это перерождение детей, эти темные странные дети, которых дрессируют странные темные люди, — это то, что случилось, вообще говоря, с русской душой. Вот это я тогда имел в виду.

Я сейчас не очень уже помню, как это писалось, но помню, что для меня вот эти дети — да, это было символом такого нового варварства, такого вновь пришедшего, если угодно, и прежде всего, конечно, ужасных трансформаций, которые случились с русской душой. Там же, понимаете, сказано, что темные завелись сами, как черви в трупе. Вот в этой мертвой государственности заводятся такие страшные люди. Но вообще образ этих ночных детей пришел из одного моего очень давнего рассказа, ну, просто из такой галлюцинации ночной, а потом я уже подобрал тоже под это какие-то рациональные объяснения.

«Считаете ли вы скандирование на «Эхе» одних и тех же лозунгов из года в год эффективным? Сбивание в идейные кучи автоматом порождает стайность, авторитеты и фанатизм. Люди перестают слышать как оппонентов, так и самих себя. Нагнетанию градуса ненависти из СМИ противопоставляются коллективные мантры, что и приводит к упрямству со ссылкой на доминирующее мнение. Это очень похоже на большевизм, с которым мы боремся, — нет, это вы, Саша, боретесь, а мы ни с каким большевизмом не боремся, мы большевизм изучаем, а это совсем другое дело. — Есть ли средство, чтобы война между «ватой» и «демшизой» сменилась логической полемикой? Так, чтобы побеждала не толпа горлопанов, а здравый смысл?»

Это очень легко делается: меняется атмосфера в обществе — и вместо пропаганды, скажем, горлопанства, контрпропаганды начинается содержательная дискуссия. У нас есть опыт такой дискуссии, хотя сравнительно небольшой: был он в семнадцатом году, был он в девяностом, еще в восемьдесят седьмом, скажем. Но для этого нужны люди, которые бы занимались этой дискуссией, а не те люди, которые только вешают ярлыки. И мне кажется, что в этом смысле, ставя на одну доску, допустим, телевизионную пропаганду и фанатов «Эха Москвы», вы совершаете некую подмену, потому что между нападающей и обороняющейся стороной всегда есть некая разница. Конечно, оппозиция не может быть лучше власти. Я когда-то в Белоруссии, наблюдая за процессом тамошним политическим, открыл для себя этот закон: оппозиция очень быстро опускается на уровень власти, на уровень своих оппонентов. Это закон неизбежный. Повысить уровень этого разговора, сделать его более содержательным — это как раз и есть задача просвещения, задача на ближайшие годы.