Читаем Один полностью

«В «Июне» вы пишете, что вся страна жаждала войны и предвкушала ее. У меня сохранились письма моего предка, написанные в начале сорок первого из действующей армии. Он проходил службу в Минске, ему девятнадцать. Он в это время пишет отцу, что, скорее всего, больше не увидится с ним, прощается. Письмо горькое и светлое. Он погиб в концлагере. Я к тому, что в основном все люди понимали, что будет и как будет, понимали, что немногим суждено выйти живым из надвигающейся беды. Есть архивные фотографии уходящих на фронт летом сорок первого: простые деревенские мужики, молодые и не очень. На фотографиях ни одной улыбки, застывшее во времени прощание. Не думаю, что кто-то жил мечтами о войне и хотел там оказаться. Разве что школьники».

Вы правы, безусловно. И у меня там есть как раз герой, нарочно туда введенный, который, в отличие от всех, понимает, чем кончится война, к чему ведет война и какой ценой будет заплачено за войну. Очень многие играют в войну, разжигают ее, поэтизируют ее, потому что у них нет внутреннего содержания. Им для этого нужна война, чтобы чем-то заполнить свою, так сказать, внутреннюю пустоту. Другие люди надеются с помощью войны решить свои внешние проблемы. Третьи надеются решить внутренние, обрести смысл жизни и т.д. То есть очень для многих война — инструмент. Но для тех, кому предстоит воевать и кому воевать, то есть прежде всего крестьянству, в частности в России, для них, конечно, война — ужас. И они с самого начала понимают, чем это закончится.

И я рад, что в «Июне» об этом сказано. Правда, говорит там об этом очень косвенный персонаж — вот этот Леня, который как раз не главный. Некоторые еще понимают. В первой части есть пара человек, которые знают, чем это может все закончиться. Но для остальных, для многих война — это разрешение невроза. Вот копится в обществе это электричество, копится этот невроз. И когда он разряжается, когда вот грянет, как кажется многим, очистительная буря — им почему-то кажется, что невроз разрешится. А он не разрешится. Он загонится вглубь гораздо радикальнее.

«Что вы можете поведать о своих музыкальных вкусах и предпочтениях? Для меня интерес и любовь к литературе неразрывно связаны с музыкой».

И тут же просят лекцию о Заболоцком. Заболоцкий — очень серьезный поэт, о нем надо говорить, подковавшись и подготовившись. Давайте в следующий раз попробуем.

Что касается музыкальных предпочтений — я много раз о них говорил. Как говорил мне когда-то Окуджава: «Мои музыкальные вкусы простые — они заканчиваются на Рахманинове. Стравинский мне уже труден». Ну, я не стал бы говорить, может быть, о Рахманинове и Стравинском. Ну, Прокофьев-то — безусловно. А так я люблю, конечно, Бетховена очень сильно. Бетховен — один из моих любимых, наверное, композиторов, в основном фортепианные сонаты. Я очень люблю Шостаковича, много раз уже об этом говорил. Из Шнитке я, в общем, люблю практически все ранние его сочинения; поздние мне, конечно, трудны и авангардны.

И вообще самый мой любимый композитор — Олег Каравайчук. Но он вряд ли является таким авангардистом. Каравайчук скорее минималист, уж если на то пошло. И многие его произведения как раз довольно традиционные. Нестандартна была его личность удивительная — такое, как говорит Наталия Борисовна Рязанцева, сознательное безумие, индуцированное безумие. Но это тоже была форма самосохранения.

«Как вы оцениваете деятельность Станислава Лесневского и постройку его сестрой Иреной здания для собранной им библиотеки в Музее Блока в Тараканове?»