Читаем Один полностью

Но на самом деле это все нарочито абсурдно, и вот девяностые годы были таким хаосом чудовищно жестоких и бессмысленных действий, в которых все пытались уловить смысл. А смысла не было, смысл в том, чтобы сердца четырех остановились в виде кубиков на этих непостижимых, ненужных, бессмысленных цифрах. Там много смыслов можно найти, но самый очевидный, по-моему, вот этот.

«В эпилоге «Июня» есть посыл, согласно теории Коростышевского, я перечитал шесть раз, но не могу его найти».

Миша, наверное, там есть этот посыл, но это знаете, как отец сказал сыновьям, что в саду зарыт клад, но там ему было важно не то, чтобы они нашли клад, а чтобы они вскопали сад. Я, может, хотел, чтобы вы несколько раз перечитали, ища этот посыл. Сам посыл для меня не столь важен, хотя он там, конечно, есть.

«Любовь — удивительная вещь, я только сейчас заметил цикличность. В детстве, лет до пятнадцати, мне хотелось взгляда, держаться за руки, потом все больше и больше. А сейчас опять хочется держаться взглядов и рук, когда мне 41».

Да, правильно, вот такая циклическая вещь. Мне кажется, что в этом есть очень важная прелесть жизни, что в детстве мы понимаем больше и лучше всего. Потом нас борют всякие страсти, а потом мы постепенно возвращаемся к этой детской мудрости и ясности. Хотя в ней есть своя прелестная и дикость, своя такая молодая хищность, обостренное хищническое чутье.

«Был ли Юлий Цезарь неким предтечей христианства, как вам «Записки о Галльской войне?»

Ну, «Записки о Галльской войне» как раз, мне кажется, самое неинтересное из того, что от него осталось. Мне кажется, что он не этим нам дорог. Ну, а видеть в нем предтечу христианства — по большому счету, конечно, предтеча стоицизма, вот так бы я сказал. Стоицизм — это все-таки не совсем христианство. Цезарь — очень римское явление, а христианство — явление антиримское, понимаете, это важно всегда помнить. И конечно, вот уж скорее Нерон цезарианец, с точки зрения Цезаря, я уверен, христианство было бы опасной блажью. Хотя, как говорил Пастернак, все, кто отрицает христианство, имеют шанс всего лишь подойти к нему с другой стороны. Вот это как с Ницше. Уж если искать предтечу Христа, то конечно, Сократ.

«Кайл Маклахлен отшутился на вопрос интервьюера, о чем «Твин Пикс», сказав, что «если бы я сказал вам, мне пришлось бы вас убить». По всей вероятности, каждый в этом хаосе должен выстроить свою конструкцию».

Да, наверное, это такой жанр, где нет императивного решения. Ну, рамочка, как у Окуджавы — нет смысла единого, но есть рамочная конструкция, в которую вы можете поместить себя. В данном случае не рамочная, на мой взгляд, а зеркальная, потому что мне представляется, что в «Твин Пиксе» каждый обнаруживает себя. Я вижу свой страх старости, кто-то видит страх ядерного апокалипсиса, кто-то видит сложный сюжетный ход, который, как у Сорокина, можно восстановить. Интересен процесс размещения себя в этих прихотливых и точно угаданных координатах. Во всяком случае, линчевские лейтмотивы, которые на этот раз — ядерная война, хаос, насилие, кстати говоря, маленький человек с перчаткой, внезапно оказывающийся сильнее мирового зла — эти лейтмотивы указаны точно. А отыскивать смысл — не наше дело.

Да, как соотносятся «Июнь» и «Дом на набережной». Саша, да никак они в общем не соотносятся. Там ничего общего. Я думаю, скорее есть общее с «Детьми Арбата», потому что более или менее сходная среда. Видите, Трифонов исследовал другую проблему. Я себя с ним не равняю ни в коей степени, мне кажется, что он гениальный писатель. Я себя с ним не равняю именно потому, что Трифонов ставит себе задачу показать, как можно времени противостоять.

Меня как-то привлекает показать, каким образом время уродует обычные простые вещи, каким образом журналист, приученный лгать на работе, начинает лгать в жизни; каким образом мальчик, приученный к всеобщему садизму, скатывается в этот садизм в личных отношениях. Ну, я не хотел бы этот роман комментировать никак, потому что там есть хор, и зачем к этому хору голосов добавлять какое-то толкование авторское? Это будет плоско всегда.