Читаем Одержизнь полностью

– Нет, всё нормально. Жилю бы щёку солнцу подставить… Или река нужна. Чтобы с сухим песком на берегу. Я его наберу, прокалим его на огне, ссыплем в мешочек – и у нас будет грелка.

Жиль поднимается с сиденья, мягко усаживает Акеми и перехватывает у неё управление дрезиной. Кивает энергично: всё, ты отдыхай теперь, я в порядке, я потружусь. Тем более что с утра договорились ехать весь день, чтобы до темноты успеть в следующий крупный город. Провизия быстро расходуется, Амелия постоянно просит есть – приходится торопиться.

Ксавье Ланглу думает о стремительно тающих запасах продуктов, и его одолевают тревога и сомнения.

«Всё было очень чётко рассчитано. Бастиан – гениальный снабженец, он не может ошибиться. Но он не учёл одного: аппетит дочери. Она растёт, она ест часто и много. Суммарно за день – больше, чем взрослый. Получается, что половину провианта, рассчитанного на дорогу до Англии, мы съедим к приезду в Париж. Да, есть резерв. Резерв на двое суток – на тот случай, если нет ничего по ту сторону тоннеля под Ла-Маншем. Если там нет людей, ситуация станет опасной. Повернуть обратно? Если мы сделаем это, то лишим Амелию и больше сотни детей Азиля шанса на выздоровление. Значит, мы должны добраться в Англию. Да, придётся взрослым сократить питание до минимума. Но тогда мы не сможем выдерживать по шесть-восемь часов пути в день. Плохо. Это очень плохо. Придётся поднимать вопрос питания на ближайшем привале. Сколько же ещё до Клермон-Феррана? Если я устал, то каково Жилю и Акеми? А Гайтан и Сорси? Надеюсь, у Фортена проснётся совесть, и он сменит девушку на рычагах».

Далеко позади осталась остановка в Лионе, на набережной Шарля де Голля. Путешественники спустились к воде по покрытой щедрой сеткой трещин и поросшей травой плитке, наскоро перекусили всухомятку, ополоснулись и растянулись на берегу. Гайтан, Жиль и Акеми уснули мгновенно, Сорси и Амелия шёпотом что-то пообсуждали, и обе прикорнули на сумке с рукоделием. Отец Ланглу, чувствуя, что бороться со сном уже не может, подошёл к сидящему у самой воды Жаку Фортену.

– Месье Фортен, вы не хотите прилечь? – спросил священник.

– Нет, святой отец, я не устал. Вот вам бы не помешало. Я тут видом любуюсь. Никогда не видел такого красивого города… хоть и мёртвого.

– Я всё хотел спросить: а почему мы едем именно через Клермон-Ферран? Есть же дорога на север. Или я ошибаюсь?

Фортен пожал острыми плечами:

– Я больше уверен в западном направлении. Извините, святой отец, обосновать не могу. Интуиция. Плюс меньше больших вокзалов, где сложно определить переходы на нужные направления.

– Хорошо, я понял. И хотел вас попросить разбудить нас всех минут через сорок. Вот мои часы, возьмите.

Фортен важно кивнул, принимая старинную вещицу в ладонь, и вернулся к созерцанию цепочки домов на противоположном берегу. В назначенное время он потряс спящего Ксавье за плечо:

– Отец Ланглу, пора.

Будить спящих, измученных жарой и дорогой людей Ксавье было невероятно жалко. Понимал же, что неполный час сна не снимет усталость, лишь разморит сильнее. Но запретить короткий отдых совесть не позволила. И, наверное, зря.

Акеми выглядит загнанной. Мокрая от пота рубаха липнет к телу, девушка сидит, обняв себя за плечи: видимо, болят натруженные мышцы. От Валанса до Лиона она стояла за приводом, ни на минуту не присев – боялась потревожить Жиля. Держится молодцом, но Ксавье видит, как ей трудно. «Надо бы действительно привал у реки организовать, – думает он. – Девушкам необходим отдых. И идея Акеми насчёт песчаной грелки хороша».

– Жиль, как будем через реку переезжать, свистни Гайтану, – говорит Ксавье. – Сделаем привал.

Мальчишка кивает, вытирает пот со лба. Поглядывает на Акеми, желая поймать её взгляд, но девушка устало откидывается на спинку сиденья, прикрыв глаза. «Будет остановка – уведу её в сторону и разотру мышцы. Волосы ей расчешу гребешком. Зацелую всю. Чтобы ожила, чтобы почувствовала себя самой любимой», – решает Жиль.

Всё время, пока Акеми с ним, он наслаждается каждым моментом удивительного ощущения счастья и безмятежности. Использует любую возможность прикоснуться. Окликает, просто чтобы она посмотрела на него. Любуется ею, когда она спит, когда хмурится, когда улыбается – ох, как редко, – когда моет посуду, когда застывает, не донеся ложку с едой до рта, когда заплетает волосы, когда пьёт с ладони воду из ручья, когда закатное солнце подсвечивает её профиль медным… Даже сейчас, взмокшая и усталая, она видится ему потрясающе красивой. Настолько, что, если задержать взгляд дольше, чем на мгновение, что-то внутри начинает сладко ныть. И не успокаивается до тех пор, пока не коснёшься Акеми губами. А потом ещё раз и ещё…

Он гонит от себя мысли о том, что будет дальше. После, когда они вернутся в Азиль. «Мы есть здесь и сейчас, – твердит он про себя, словно молитву. – Я никому её не отдам, нас больше ничто не разлучит. Я уже не ребёнок, я могу её защитить и позаботиться о ней. Остальное не имеет значения».