Читаем Одержимый тобой полностью

— Сейчас ждем, когда очнется, если очнется, — взгляд снайпера серыз глаз из-под густых бровей, я даже не успеваю отреагировать. — Потом месяц на вытяжке. Вы ж понимаете, что кости на ногах мы собирали по кусочкам?

— Да.

— Отлично. Если все будет хорошо, выпишем домой, будем наблюдать за срастанием.

— За месяц не срастется?

— Шутите? — приподнимает иронично брови. — Чтобы вам станцевать свадебный вальс нужно год, а то и больше. Радуйтесь, что хребет не сломали. Били целенаправленно ноги. Тут психологически главное не сломаться, — бросает на меня серьезный взгляд. — Он будет вас изводить, трепать нервы, прогонять, делать все, чтобы вымести свою беспомощность.

— Я справлюсь. Я его очень люблю, поэтому сделаю все возможное, чтобы Адам встал на ноги. Не инвалид же.

— А я говорил, что он будет полноценно ходить?

— Но… — как дурочка хлопаю глазами, совсем не понимая врача. — Вы же сами сказали, что год для восстановления для танца.

Улыбка врача подсказывает мне, что возможно что-то скрывает, утаивает, а может просто любопытствует. Ведь, наверное, такие историе в его кабинете происходят сотни, кто-то идет до конца, кто-то отказывается в самом начале.

— Вы шутите? Или проверяете меня?

— Я говорю, что вы должны быть готовы ко всему. Может быть встанет, а может и нет. Я не провидец, ничего поэтому вопросу не могу сказать. Все в руках Богах и пациента, в его желании.

— Я уверена, что Адам сделает все возможное, чтобы побыстрее встать. Уж поверьте мне, он боец по натуре. Я могу его сегодня увидеть?

— Да, вам разрешу зайти в реанимацию, как невесте, без пяти минут жене, — я и Виктор Антонович встаем, выходим из кабинета. — Лида! — подзывает молодую медсестру. — Выдай девушке халат, шапочку, повязку, бахилы и проводи в сто третью.

— Хорошо, Виктор Антонович.

— Десять минут.

— Спасибо, — шепчу доктору, он ободряюще мне улыбается. Я иду за Лидой в какой-то кабинет, где выдают вещи. Быстро одеваю все, что нужно для попадания в реанимацию. Сердце гулко бьется в груди. Я жадно всматриваюсь в белые двери, гадая которая нужна именно мне. Вот мы подходим к самой крайне в длинном коридоре. Заходим, я перестаю дышать, на глаза наворачиваются слезы.

— Десять минут. Я за вами приду, — пропускает меня в палату, оставляет одну.

— Спасибо, — запаздало шепчу, осторожно подхожу к кровати. Дрожащими руками касаюсь края кровати, провожу ладонью по белой простыне, что прикрывает тело Адама. Смотрю на неподвижные пальцы Адама, руки лежат вдоль тела. Смотрю сквозь слезы на его грудь с проводками, аппараты постоянно издают какие-то сигналы. Как же мне хочется немного понимать, что показано на мониторах, вижу, как ровно бьется его виртуальное сердце, линии с небольшими скачками. Капельница на другой стороне, кап-кап по трубке. Капли медленно ползут, прикусываю губу, рассматривая воткнутую в вену иглу.

Смахиваю слезы, присаживаюсь на стул возле кровати. Беру его прохладную руку. В палате комфортная ему температура, он не любит, когда жарко. Его лицо в ссадинах, кровоподтёках, синяках. Глаза закрыты, я смотрю долго, глупо надеясь, что именно сейчас очнется от моего взгляда. Я рядом, он должен почувствовать. Плачу, потому что не могу сдержать слез. Прижимаюсь к его ладони, целую кожу, вновь прижимаюсь, содрогаясь от рыданий.

— Пожалуйста… — поднимаю голову, всматриваюсь в лицо, вновь прижимаю неподвижную руку к лицу. — Пожалуйста, Адам! Прошу тебя, открой глаза, посмотри на меня! Я здесь, твоя малышка рядом! — трогаю его небритую щеку, стараясь не задеть трубки, вдруг они жизненно важны ему.

— Солнце мое, прошу тебя, открой глаза. Прошу тебя, Адам, ты должен очнуться! Кто мне обещал сына и дочь? Кто сказал, что так будет, если я захочу? Я хочу! Хочу мальчика и девочку с темными волосами и с голубыми глазами. Ты же обещал мне! Адам… — слезы катят по щекам, шмыгаю носом. — Я не смогу без тебя. Без тебя. Слышишь меня? Я не хочу без тебя ничего! Слышишь? Адам! Адам! Открой глаза! — на мои слова Адам никак не реагирует, даже датчики не меняют данные на мониторе. Не перестаю целовать его пальцы, целую каждый, целую ладонь, потом прижимаюсь к ней щекой, лицом, увлажняя ее своими слезами. Постоянно всматриваюсь в его лицо, ищу хоть намек на то, что чувствует меня. Ничего… И это «ничего» разбивает мне вдребезги сердце, заставляет стискивать зубы и сдерживать всхлипы, словно я могу нарушить его покой своей истерикой. Слышу за спиной деликатный кашель, выпрямляюсь на стуле, вытираю мокрое лицо ладонями. Встаю, нагибаюсь к Адаму, не могу насмотреть на его лицо. Он для меня даже в таком состоянии самый лучший, самый-самый. Прижимаюсь к его сухим, потрескавшимся губам, вдыхаю ему свое дыхание.

— Я люблю тебя. Слышь меня? — вновь «ничего», ни дрогнувшей реснички, не изменившегося дыхания, ничего… Провожу ладошкой еще раз по колючей щеке.

— Я приду завтра. Я буду к тебе всегда приходить. Всегда, — шепчу для него, не в силах отойти от его койки, уйти из палаты.

— Извините, ваше время вышло.