Он действительно встал и тут же метнулся к хозяину.

– Вы как, Константин Михалыч? Это он? Это Владимир? Ах, гад! Кто мог подумать?

Рыбин сорвал с губ Чижова скотч, схватил его за плечи и впился глазами в его бледное лицо. Чижов застонал.

– Что за Владимир, мать его? – не обращая внимания на причиняемую собеседнику боль, рявкнул полковник. – Это твой, что ли? Чего он хотел? Кто он такой? Ничего, сейчас мои орлы его догонят...

В комнату вбежал один из «орлов», беспомощно развел руками.

– Товарищ полковник, – трагически воскликнул он. – Он через лес рванул на снегоходе. Наверное, к железной дороге. Или на трассу. А у нас все остальные снегоходы не заводятся. Наверное, этот хрен их испортил...

– Всех в ружье! – заорал полковник, вскакивая. – В часть звонить! Общая тревога! Мы его поймаем!

Он опять бросился к измученному Чижову.

– Держись, Костя! Мы этого подонка достанем! Ты мне объясни, кто он такой! Говорить можешь?

– Могу, – через силу ответил Чижов. – Только не знаю я, кто он такой. Он недавно у меня работает. Не знаю.

Но он уже догадывался. Только не знал, стоит ли говорить об этом вслух.

Глава 4

– Ну и куда мы с тобой приехали? – поинтересовался Гуров, когда полковник Крячко остановил свой потрепанный «Мерседес», которым очень гордился, возле мрачного, погруженного в вечерний сумрак корпуса.

Поблизости не горело ни одного огонька. Только в конце улицы ослепительной точкой выделялся укрепленный на высоком бетонном заборе прожектор. Это было как бы компенсацией за темноту во всех прочих уголках квартала. Полного мрака, впрочем, все равно не было, потому что повсюду лежали пласты сухого, сероватого снега. Снегоуборочные машины сюда явно не добирались ни разу за весь сезон.

– Диковатое местечко! – сказал Гуров, неодобрительно качая головой. – Как ты его только нашел, не понимаю! Что это такое вообще?

– Бывший цех по производству каких-то втулок для судовых двигателей, – объяснил Крячко. – Примерно так. Вообще, это совсем не важно, потому что все это производство давно остановлено, а здания подлежат сносу. Говорят, здесь будет большой торговый комплекс, в который вложат деньги голландцы и немцы.

– Это обнадеживает, – насмешливо отозвался Гуров. – Но мы с тобой что здесь забыли? Надеюсь, ты не вложил свои деньги в акции этого призрачного предприятия?

– Нет-нет, не вложил, – посмеиваясь, ответил Крячко. – Я их в другое вкладываю. А здесь у нас с тобой запланирована интересная встреча. Помнишь ведь, что сказал нам напарник Трунина, проводник железнодорожного состава Москва – Хабаровск?

Гуров помнил проводника прекрасно и слова его тоже. Поиски убийцы тренера Смирнова зашли в тупик. Тот оказался слишком расторопным. Возможно, ему везло. Но по свежим следам взять его не удалось, а дальше все остановилось. Гуров проверил связи Смирнова, пытаясь нащупать причины, которые могли бы способствовать его гибели, но ничего не нашел. Жизнь тренера оказалась на редкость бесцветной и небогатой приключениями. Денег больших у него не водилось, явных врагов не имел, с соседями ладил, женщинами не увлекался, большую часть времени проводил на работе. Единственной его слабостью было спиртное, но и тут Смирнов полностью оправдывал свою фамилию. Эксцессов, связанных с пьянством, за Смирновым не числилось. За что было его так жестоко убивать – Гуров не мог себе представить.

Пришлось прислушаться к словам эксперта Митрохина и потревожить в больнице проводника Трунина, хотя сначала Гуров отнесся к предположениям сердитого эксперта с изрядной долей скепсиса. Не такая уж редкость беседочный узел, да и веревка преступниками используется так же часто, как ломик и отмычка. Гурова, пожалуй, больше заинтересовал предполагаемый мотив мщения, который отчетливо просматривался в деле проводника Трунина и смутной тенью едва обозначался в деле, которое вели Гуров с Крячко. И что казалось Гурову самым интересным – непонятно было, за что мстили. Непонятно было Гурову, за что мстили Смирнову, но и проводнику Трунину самому было непонятно, за что мстят ему. Если верить его словам, жизнь его протекала ничуть не веселее, чем у покойного тренера. Разве что дальние поездки отчасти ее скрашивали, но и они давно превратились для Трунина в рутину. Притом человек он был неконфликтный – так он сам говорил о себе, и то же самое подтверждали его коллеги по работе.