Читаем Очкарик полностью

— Мы решили, что воспользуемся их оружием. — Петр вернулся к основной теме. — Раз они убирали моих женщин, я подумал, что сделаю то же. Я понимал, что рискую. И оказался прав. Все как с цепи сорвались. Выслали своих людей, испортили нам планы. Взяли из моего гаража единственное доказательство, свидетельствующее против меня. Мою машину.

— Кто «все»?

Он улыбнулся. Взял первую папку и бросил Саше на колени. Она прочла надпись на обложке: «Гевонт/Галонзка».

— Адам Гавел, староста района.

Потом потянулся за следующей. На этот раз машинописная надпись гласила: «Нил».

— Пшемыслав Франковский.

— Джа-Джа? Ему в те времена было восемнадцать. Неужели тогда вербовали подростков?

— Ему было восемнадцать лет, и он не поступил на юридический. Был из деревни, никаких перспектив, если не вступить в партию и не пойти на сотрудничество. Он пошел в армию. Там его и прибрали к рукам. Франковский был раздражен и амбициозен. Получил приказ охмурить Романовскую, дочь инженера политехнического института. Она приезжала сюда к родственникам, и с Франковским они были знакомы чуть ли не с детства. Ему удалось влюбить ее в себя только после получения оперативного задания. Он следил за дядей Романовской и немногочисленными городскими интеллектуалами. Не знаю, известно ли вам, но ее отец и дядька были в этих районах одними из важнейших оппозиционеров. Они распространяли оппозиционные листовки в очень трудное время, когда «Солидарность» начала сенокос в Гданьске и Варшаве. Работали они на вооружение. У меня самого, на фабрике, было процентов пятнадцать своих людей. Желающие сделать карьеру не могли отказаться от вступления в партию. Поэтому люди получали партбилеты, но тайно ходили в церковь или костел. Я не запрещал это. Незамужних женщин с детьми обеспечивал местами в яслях, а они взамен доставляли информацию. Поляки тоже были в этих рядах, не только белорусы. И хуже всего то, что они верили в правильность своего решения, объясняя все тем, что времена такие. Столица была далеко. А «Солидарность» — вообще почти как за границей. Зато Москва близко, на расстоянии вытянутой руки. Вы слышали, что когда-то Белосток даже хотели отсоединить от Польши? У коммунистов в этих местах всегда была твердая почва под ногами и широкие спины. Степан обучался в Москве. Это был наихудший вариант сталинской крысы. Таких еще поискать. Но все-таки и он стал неудобен. Как тогда говорили: не шел в ногу со временем. Сейчас я думаю, что меня использовали, чтобы я ликвидировал его.

— Вы говорили, что это было убийство в состоянии аффекта.

— Я долгие годы именно так и думал, — подтвердил Петр. — Но никуда не денешься от того, что им было это на руку. Точно так же в сорок шестом коммунистические власти использовали Бурого, чтобы его руками избавиться от мешающих им белорусов. Думаете, почему его не остановили, а спокойно наблюдали, как он в течение недели жжет белорусские деревни, убивает беременных и детей? Православные не хотели уезжать. Не соглашались оставить свою землю. Сейчас в этих деревнях живут поляки. Никто не помнит белорусские семьи. В Залешанах, Занях или Воле Выгоновской вам ответят по-польски — потому что никто, кроме связанных с белорусским народным фронтом, не говорит на этом языке, — что люди уехали в Союз, а эта земля была ничья. Ее заняли новые люди. Все они считают себя поляками. Эта чистка вполне удалась. Нынешние тридцатилетние не знают, что у них есть белорусские корни. А если даже и знают, то дело вовсе не в ностальгии по родине, а лишь в том, чтобы прийти на народное гулянье, попеть про «ручэй» или пристроить детей в престижный, богатый лицей, гарантирующий своим учащимся профессиональные тренировки по волейболу или усиленное изучение немецкого и английского языков.

— Не могу согласиться, — парировала Саша. — Народная память — это сейчас одна из самых модных тем. Особенно это касается евреев, немцев и русских. Также будет и с белорусами. Прадеды боялись, деды пытались забыть, родители отказывались. Только четвертое поколение молодых и гневных хочет копаться в земле. Находить старые могилы и обнаруживать останки умерших. Решать, кто прав, а кто виноват, обвинять дедов в трусости. Отсюда и националистическая Хайнувка, и Малая Беларусь. Два полюса, яростно воюющих за свою идентичность. На самом деле им нужно одно — правда. Это не обсуждается.

Петр только рассмеялся.